hugan


низко над землей


Previous Entry Share Next Entry
(без
hugan

iii. Там.

Я как-то давно придумал историю про двоих людей, встретившихся в некотором абстрактном НИИ-не-так-важно-ЧАВО. Попробую вернуться к ней и ее на шаг развить.
Итак, в конце ноября они решили устроить небольшой поход через лес по пути в дачный поселок, в гости к знакомым. Быстрые и легкие процессы совершились, и их поток иссяк. К концу ноября главы становятся длиннее, разговоров больше. В лесу они могут заблудиться, и, может быть, попасть в какой-то Другой Мир, чуть более сказочный. С другой стороны, что толку от Другого мира, если он изолирован от обычной жизни. И вот: им нужно проложить некий средний путь, и они, похоже, это понимают и идут искать этот путь, и они молодцы. - И еще... - тут свет проектора опять ослепил ее, но она не обращала на это внимания. По ее лицу двигались, повторяя его форму и шероховатость, световые линии глубокого синего цвета и буквы скупых технических надписей, F 2, ISO 50, трава, сосны и кусочек неба, но вместо всего этого она видела только яркую сиреневую звезду в линзах проектора, в темноте.
- ...и еще: вот мы любим детство, отрочество, молодость, про них много написано, но вот они проходят, и начинается другое, другое время. Оно не так подробно
освещено. От него часто отворачиваются, коптящая лампа, грязная полоска света, Будем читать псалом //, шепотом: ни-че-го, как-нибудь проживем. Тут должно наконец настать то самое, ожиданием чего была освещена молодость, и, может быть, вообще все предыдущие годы. Эти ожидания реализуются, или гибнут, или забываются и уходят на дно души, но, во всяком случае, тут с ними должно произойти, проис-хо-дить что-то. Область, к которой сходятся надежды, не может быть скучна, даже если в ней мы получим их гибель (но не получим). При этой драме стоит присутствовать. Кто-то пытается этого избегнуть, но вот тогда и получится: скука, "быт", ужас медленно убаюкивающих самих себя людей: НИ-ЧЕ-ГО.., как-нибудь проживем, и вместо точки, из которой все освещено, мнится черная дыра, коцит в центре спирали, в который все постепенно сходится.
Проверка на содержательность ожиданий и надежд жизни может, наверно, казаться похожей на смерть, на такой страшный суд Ивана Ильича, но это только так кажется. Физиологи говорят, нельзя показывать на себе, но я буду показывать на себе. У меня ничего не вышло? Но это же охрененная драма, одного накала которой хватит, чтоб осветить полжизни вокруг. Да, это горе. Но открытое горе сияет как шаровая молния.
И еще: после молодости рождаются дети, появляются новые миры. Это можно было бы назвать чудом, если к этому банальному выражению отнестись серьезно. Как это и надо ожидать от чуда, оно превышает человеческие силы, с ним не просто иметь дело, и невозможно заглянуть в его в эпицентр. Можно видеть отсвет чуда на смягченных временем детских воспоминаниях, но когда все происходит внутри и рядом, от него, бывает, отворачиваются, как от электросварки. Переживания родителей идут по разряду "три чувства молодой матери"; в культуре есть художественное осмысления детства, молодости, старости и чего угодно еще, но ближайший контекст точки зарождения всего все-таки остается в тени.
Все же на себе не получится показывать. Связь иррациональных надежд молодости и дел практической жизни, которые их более или менее воплощают, сильно завязана на физиологию, природу, тело. Тут действуют различные табу, может быть, излишние, может быть, необходимые и неустранимые, как средства защиты, которые помогают подойти к эпицентру ближе. Влечение, неясные надежды, ожидания, и вообще все то, что в молодости бросает на мир свой яркий свет, действует всегда в приложении к чему-то, нуждается в полезной нагрузке, а на холостом ходу надоедает и опустошается. Влечение не порождает смыслы, хотя без него любые смыслы лишены движущей силы, абстрактны и мертвы.

2.
В городе настала бесснежная поздняя осень с коротким световым днем, заморозками и гололедом по утрам. Ездить с утра на работу не хотелось. Ехать вместе было даже хуже: они давно уже не радовали друг друга в этот час в машине. Но не многим лучше бывало и ехать одному. Мимо проходили многоэтажки. Светофор серел в ветвях, большой и бесформенно-черный. Когда-то, в августе, это был такой его внутренний клип, в нем был смысл и свой накал. Какой смысл вложить в это теперь? Вода замерзла в омывателе. Он завел дурную привычку резко рвать вперед. Олеся оставила в машине флешку с музыкой, на ней, рандомно, поет: "Да.-вай - залишимо бiльше для нас". В какой-то недолгий момент это тоже была часть клипа, теперь нет. В определенном месте пути, на мосту, над торговым центром, открывается розовый городской рассвет. Он трезв и одновременно то ли фальшив, то ли, но это слишком было бы ужасно, как раз правдив в своей фальши, и правда его безнадежна и ничего не обещает. Никакой клип не совместим с этим. И почему-то более всего отталкивающими кажется буквы над входом в молл, образующие зелёную треугольную горку: что-то вроде Король Мерлин?, странная путаница, то ли царь-горы, то ли по-французски, а все вместе немного похоже на бред.
Он видит эти буквы, и остаток пути размышляет о том, что если неприятное просто неприятно, оно тяготит сильнее, чем когда становится жутким, когда бред явственно шевелится в нем.
Затем его внимание занимает работа, малые части чужого замысла. Цветной программный код красиво и успокоительно светится на почти черном, темно-темно сером фоне экрана. Чудо, созданное математиками, является в готовом виде, он к нему почти не причастен. Но он знает, что такое чудо - результат такого же длительного, последовательного труда, который, может быть, с какого-то момента так же наскучивает. Бывает, работа снится ему ночью, и, ворочаясь, он пытается распутать что-то, разобраться, а потом понимает, что это сон и думать об этом необязательно, но все равно неясные представления продолжают ворочаться в нем, как он в кровати (тут какая-то рекурсия (может быть, мои мысли по отношению ко мне тоже (может быть, указатель на родительский объект указывает на меня же, вызванного из (меня же (...)))), и он все-таки пытается понять непонятно что, ухватить физический смысл, представить хотя бы часть...
И, после такой ночи, заводя свою холодную машину, он думает о том, что, вот, ему хочется жить на границе чего-то необъятного, на берегу моря, а ведь уходящий в темноту ряд зеркал - есть в нем самом. И, заводя после такой ночи холодную машину, он в который раз думает старую неясную мысль о том, почему в ряду неотличимых дней он находится именно в одном, условно сегодняшнем, а не в одной и той же точке всех таких дней сразу.
На работе у них изначально установился тот тон сдержанности и нейтральности, который позволял им не скрывать и никак не обставлять установившееся между ними взаимопонимание. Но присутствие на работе близкого человека стало создавать странный и неприятный эффект: работа начинала вызывать досаду и скуку. Он чувствовал, что эта скука будет постепенно распространяться на остальную жизнь. Назревал следующий качественный переход.
- Стандартный сценарий требует, как ты понимаешь, рождения ребенка, - говорила Олеся своим чуть металлическим голосом, но приглушенно, не звонко, как на другие темы.
- Насколько ты этого хочешь?
- Только отчасти. А ты?
- Не знаю. Тоже отчасти. Но мне труднее взвесить, потому что не я же... потому что рож.. рож-дать его будешь ты.
- Проблема совсем не в этом. У меня все для этого есть. У тебя, кстати, не будет столь однозначного способа применить себя. Впрочем, это все ерунда. Очень скоро мы окажемся в равном положении. И вот: я не знаю, что мы тогда будем делать. Что мы захотим делать. Отбрось только мужское благородство, или как его - оно тут совсем ни к чему.
- Ты сомневаешься в нашем выборе друг друга?
Она взглянула на него очень прямо, с полуулыбкой и интересом, чуть вопросительно. Он внимательно смотрел на дорогу. Ей обычно нравилось видеть его, когда он бывал чем-то занят или поглощён, но сейчас и что-то другое ее заинтересовало в нем.
- Выбор предполагает, что он делается свободно, - сказала она. - Он происходит, повторяясь, в каждый момент заново, и держит нас вместе, а не какие-то предполагаемые клятвы-верности. Или не держит. Ничто не держит, а мы оказываемся рядом. Но я не знаю, как это будет происходить, когда мы не будем столь свободны.
- Ничего не поменяется. Повторяющийся выбор, как все повторяющееся, входит в привычку, мы привыкаем друг к другу и перестаем быть друг для друга чем-то новым.
- Но я не привыкаю. Во всяком случае я еще не привыкла. Да и ты ко мне. Посмотри на меня, как я непривычна и свободна, разве это не здорово? Хотя... Пусть привыкнем. Пусть привыкнем?
- Пусть. Вот тогда и посмотрим, что делать дальше.
Ему вдруг захотелось сказать ей, какое радостное уважение вызывает у него ее сдержанный, сознающий себя стиль, но он промолчал. Она это знала и так. Вместо этого он сказал:
- Но надо же видеть что-то впереди. Надо же чего-то ждать.
- Будем ждать зимы. Будем работать и ждать зимы, а потом весны и лета. Это отличные вещи, если быть рядом с ними. Главное - лета. Будем купаться, сколько захотим. Вот тогда и посмотрим.

3.
- Хорошо, мы идем через лес. Проведаем бабку-ежку, сыграем в эту игру. Но, понимаешь ли, понимаешь ли ты меня: грустно, нелепо только лишь играть. Ведь детство наше прошло. Лес не даст нам больше, чем обычный серый лес, и не поставит перед нами задач, больших, чем длинная прогулка. Это немало, но это не что-то большее.
- Прогулка, - повторила она и взглянула на него, чуть подняв брови. - Прогулка? Легкий крест одиноких прогулок. Мы делаем что-то непонятное, мы ищем что-то непонятное, можно это назвать и прогулкой.
За окнами была темнота поздней осени. Они не задергивали занавески, в кухне был беспорядок. Закипал чайник. Радио в углу негромко читало книгу для детей.
В книге была ночь, отлив, тусклый блеск корабельной меди, и, он помнил, отчаянный подросток, стоя в челне, резал ножом якорный канат Испаньолы и ждал, когда ветер двинет огромный деревянный корпус, и канат ослабеет. Ему почему-то вспомнилось, как Мартин Иден прыгнул за борт с сияющего парохода в такую же темную карибскую воду и остался один посреди океана.
Олеся выключила чайник.
- Разумеется, мы идем в обычный серый лес, но это не игра. Вернее, это серьезная игра, она достойна уважения. В ней есть свой неочевидный смысл. Мне кажется, я чего-то жду от этого похода.
- Чего же?
- Я не знаю. "Я качался в далеком саду // на простой деревянной качеле. И высокие, ТАЙНЫЕ ели..."
Она помолчала. По радио мужской голос сухо и серьезно, без излишнего выражения, читал: "Судно накренилось так сильно, что мачты повисли прямо  над  водой. Я сидел на салинге, и подо мной была вода залива. Хендс, взобравшийся не так высоко, как я, находился ближе к палубе и упал в воду между мной и фальшбортом."
- Зря ты называешь это игрой. Мы состоим из леса и всего этого. Сильнее, чем обычно успеваем заметить. Он так или иначе действует в нас, ну, то есть, вообще местность, воздух. Знаешь, есть такая картинка - там люди, очертания людей, полны лесом, туманом, каким-то движущимся воздухом. Впрочем, не в том дело.
Она замолчала опять. Нож в ее руках ритмично ударял о деревянную доску, к коже прилипла зелень. По радио стали слышны случайные, абсурдно красивые в своей случайности, слова. Они складывались в историю. "Теперь корабль принадлежал мне  одному. Мертвый О'Брайен скатился к самому фальшборту. Справиться с ним мне было нетрудно. Он упал в воду с громким всплеском. Красный колпак слетел у него с  головы  и  поплыл.  Когда  муть,  поднятая  падением трупа,  улеглась,  я  отчетливо  увидел их обоих: О'Брайена и Израэля. Они лежали рядом. Вода, двигаясь, покачивала их. О'Брайен, несмотря на свою молодость, был совершенно плешив. Он лежал, положив плешивую голову на колени своего убийцы. Быстрые рыбки проносились над ними обоими."
- Ты говоришь, прогулка, пусть, - вдруг заговорила она снова. - А можно назвать это хеппенингом. Точнее, художественным поиском. Вот мы читаем в книге про что? про беды, страдания, и даже про скуку, но в книге это каким-то образом не только беды или скука, в этом есть еще какой-то смысл. Автору и читателям все это зачем-то нужно. А в обычной жизни мы сильнее поглощены ответственностью за будущее. Людям обычно не приходит в голову попытаться увидеть картину, которую образуют их текущие проблемы, или просто нет зрительской страсти это видеть. Смотри, - она взглянула в темное окно, и в повороте ее головы было что-то, что страшно ему нравилось, но что он не мог определить (внимание? смелость? неуязвимость? Но неуязвимость для чего??) - Смотри, пусть мы - художественные произведения друг для друга, вот нам пара: автор-зритель, зритель-автор, смотри, вот отличная темнота за окном, и в ней - в ней отражаются эти двое, и они тут пытаются писать какой-то прям роман-идей, а там в темноте пусть будет железная дорога, и человек что-то делает в железе (и это он над тобой делает), и: засвети же свечу на краю темноты, Я УВИДЕТЬ ХОЧУ // ТО, ЧТО ЧУВСТВУЕШЬ ТЫ.. Это все имеет смысл, но эти двое не знают ничего о нем. Но пусть там в темноте есть вдумчивый наблюдатель - что он он видит? обои, черная посуда, термос с шиповником, и - эти двое, которые что-то задумали, они запаслись рациями и сигнальными ракетами, они собираются пересечь овраги, пройти прямым путем. Ему, может быть, нет дела до наших бед, но зато он отчетливо видит в нас смыслы, он видит, а мы - только изредка.
Это серьезная игра, она заслуживает уважения. Это не более игра и не менее настоящая жизнь, чем работа и все остальное. От леса не требуется тайн больших, чем его реальная топография. Он - не более чем хорошо подходящая для нас среда деятельности, такая, которая есть в нас и к которой мы готовы. Он напоминает нам собой то, что есть в нас. Он даже не метафора, как это обычно считается.
"Когда вода успокоилась, я увидел его. Он лежал на чистом, светлом песке в тени судна.  Две  рыбки  проплыли  над его телом. Иногда благодаря колебанию воды казалось, что он  шевелится  и пытается встать. Впрочем, он был вдвойне мертвецом..."
- Не менее игра, чем все остальное, да. Ладно. Поехали. Ты думаешь, мы заблудимся?
- Нет. Да. Мы найдём путь.
Она залила шиповник в термосе кипятком и завинтила крышку. Ему нравилась  окончательная неопределенность ее речи. Она зависала над тем, на чем ему хотелось твёрдо стоять, над землей, которую он искал.
- Я знаю над чем. Над твоим островом сокровищ.
"Я остался на корабле один. Только что начался  отлив. Солнце стояло уже так низко, что тени сосен западного берега пересекли бухту и достигли палубы. Подул вечерний бриз, и, хотя с востока бухту защищал холм с двумя вершинами, снасти начали гудеть, а паруса..."
Вдруг он увидел эту картину очень отчетливо. Ключом к ней стали косые тени сосен на досках палубы, никогда не знавших лесного вечернего солнца. Эти длинные тени на мгновение что-то ему напомнили, картину очень маленького и очень вечернего мира, какой бывает в снах. Откуда-то этот мир был очень ему знаком, но где он мог видеть все это, он припомнить не мог. Вспомнилась только песня про сосны Океана Эльзы: в маленькой сфере ее мирка было видно, как в косом свете за лесополосой едет машина. Картинка была неожиданно ясной, ее мир был очень мал и закрыт, и полон каким-то острым смыслом, от которого щемило грудь, но который совершенно невозможно было выразить. Он стал вспоминать текст: машина йиде по шоссе... - маши-на їде по шосе , вона мене туди несе, // де я не був ше досi...// ДЕ ЧУТИ ЗАПАХ сосен - О вещая моя печаль, о тихая моя свобода, - это немного отражало смысл, но это было о другом подобном мире, другого запаха и цвета, чем: Сльози // колишуться за вікном, - // сосни, навколо моя стіна...
Олеся отставила термос и стала делать бутерброды. Он молча смотрел на ее точные движения. Ее руки были очень правильной формы.

4.
Ему приснилось, что Олеся учит его отрываться от земли, как он умел делать давным-давно, в детстве, а потом забыл это умение и решил, что оно было только в снах, а в реальности подняться над землей совершенно немыслимо. Теперь он, тяжёлый и неловкий, вспоминал, как опираться на какую-то свою ускользающую силу, и с напряжением, но счастливо поднимался над землей сначала немного, потом на полметра, все уверенней и выше, а потом ему начало казаться, что уже нет разницы, на какой высоте держаться. Было так жалко, что он зря не пользовался ею все эти годы, и было так спасительно здорово, что ее остатки все же сохранились в нем и дождались этого часа.
Он открыл глаза. В ночной темноте бледно-зеленой точкой стоял светодиод и освещал части бессмысленных и случайных предметов. Сила тяжести была неумолима и более чем реальна. Рядом выглядывало из-под одеяла Олесино плечо. Тайны не было. Круглыми, пустыми глазами он бессмысленно смотрел в комнату. В голове от сна осталась фраза "лес в конце туннеля".

Вещи были собраны. Утром они отправлялись, эти двое, что стоят на склоне холма, на краю освещенного круга и одну за другой пускают ракеты в темное, туманное небо.

.... продолжение, надеюсь, последует.. что меня тут интересует, так это - вдумчивый наблюдатель, который видит эти ракеты над холмом, и желтое окно, по вечерам, по вечерам, и все это.


?

Log in