Он герой, он правда настоящий герой; не могу молчать

пока писал тут всякое, приходит новость, что Навальный возвращается в Москву.
Я понимал, что он так поступит, но все равно поражен, и меня переполняют самые смятенные чувства. Чрт!!, это более чем круто, меня нет слов, чтобы выразить восхищение его бесстрашием и признательность за нее. Вот так прямо, личным примером, «всех немощных на своих плечах».. Он герой в прямом буквальном смысле. Так бывает.

Я не могу назвать себя его ярым политическим сторонником: я лишь отчасти (и во многом ситуативно) поддерживаю его программу и ценности (насколько я их понимаю). В других условиях я в принципе не стал бы поддерживать политика-бойца. Но вот чем я восхищаюсь всей душой — так это его бесстрашием. Он в одиночку делает значительную часть той работы оппонирования/ограничения/плюрализации действующей власти, которую должно бы, думаю, делать гражданское общество в целом (то есть и я тоже), и подает этому обществу личный героический (редко где пафос так уместен) пример, который теперь еще труднее обесценить и оспорить.

От всей души желаю ему свободы.

еще о связности

напишу-ка я вероятную романтическую глупость, а может и не глупость, а может и не я (а что-то такое современно-коллективное, навевающее), в ответ на «Если бы я был Дедом Морозом, что бы я кому подарил».

В детстве у меня на случай, когда надо загадывать желания, было заготовлено три: «чтобы все стали хорошими (лучше)», «чтобы всем стало хорошо (лучше)», ну а третье было утилитарно-эгоистическим вроде «чтобы у меня был...» — ну и предметы менялись сообразно возрасту от бесшумного летательного аппарата до чего-нибудь более реалистичного вроде яркого фонарика.
Потом мне стало казаться, что первого желания в этом списке достаточно для исполнения и второго тоже (третье желание, эгоистическое, пока оставим в стороне). Еще потом я стал задаваться вопросом «а что вообще значит быть лучше», и для себя сформулировал дело так: быть лучше — значит быть мудрее и полезнее, т е видеть реальность (ну и себя в ней) более широко, не попадаться в ловушки локальных мотиваций, на каждом шагу помнить о mori том, что остается вокруг и после, пытаться видеть совокупный внешний эффект себя, который (в моем атеистическом и позитивистском мировоззрении) и есть источник и смыслополагания, и надежды, и уходящей в необозримую даль (а может и в бесконечность?) перспективы, и полноты жизни, и, пожалуй, ее счастья (радость может быть локальной, а вот счастье, мне кажется, даже в локальной точке возможно только при ощущении того, что и за пределами этой локальности, по (самому) большому счету — все хорошо (и не просто хорошо, но еще и для чего-то нужно (например, для того, чтобы становилось еще лучше (и так без конца)))).
Таким образом получилось, что первое и достаточное желание формулируется как «хочу, чтобы люди удерживали широкий обзор, тогда им не будет интересно злобствовать, паразитировать, обманываться, обижаться, обижать, и делать другие подобные глупости». Чем предполагается, что «зло» — это ошибка, нарушение связности, коммуникации, взаимодействия образов/идей/желаний, диалога между ними (как внутри отдельного человека, так и между людьми).

Collapse )

о сущности и механизме романтизма и романтического

В режиме праздничного безделия хорошо бы додумать до конца и поформулировать свое понимание романтического (лекции про романтизм на Арзамасе отлично дают картину, но я ищу сущностного определения более компактного, чем там есть). Почему именно эта тема: наследие романтической культуры до сих пор сказывается во всем вокруг нас, и, мне кажется, одним из важных содержаний текущих изменений в мире является де-романтизация, точнее, разделение романтического и более широкого модернизационного (или как это назвать? модерного, модернового?) плана. Насколько я понимаю, именно романтизм в значительной степени нормализовал поляризацию/идеализацию в применении к социальным конструктам (открыв дорогу концептам вроде презирающего «филистеров» гения, (недо)сверхчеловека, пассионарности, прогрессивного класса, мировой революции и пр и пр) и в значительной степени остается с нами сегодня. При этом за романтизмом неотступно следует мутный шлейф иллюзий и самообманов, к многим из которых я питаю некоторую личную идиосинкразию. Не то чтобы этот туман был атрибутом романтизма как такового, но он все время возникает вокруг него заново, как вокруг снежной королевы, ступившей в тепло обычной практической жизни. Характерный пример такого тумана — тот специфический сорт розовой дымки (или черной вуали?), неясности и умолчаний, который окружает концепцию «романтической любви», да, наверно, и почти всякое романтическое (очень узнаваемое умонастроение в самых разных контекстах: «походная/морская/военная/тюремная романтика», «романтики с большой дороги», «романтика» в значении «идеализм», или «непрактичность», или «таинственность», или «любовь и секс» — за всем этим явно стоит что-то общее) — почти всякое романтическое, перенесенное в реальность из чистых авторских образцов, тут же обнаруживает незавершенность, недодуманность и несвязность. Узнаваемость явления как-бы-намекает, что возникает оно всякой раз вокруг некоторой вполне конкретной семантики, которую хорошо было бы выкопать и понять.

Collapse )

А теперь все вместе (если вы пропускаете куски, то тут уже можно читать ;) ).

Романтизм — это личное переживание модернизационного конфликта в фазе первого обострения. Это опыт кризиса и поражения: новизна личного погружения и эмоциональный накал затрудняют рефлексию и способствует изоляции друг от друга и упрощенному идеализированному представлению конфликтующих интенций. Их синтез полагается роковым образом невозможным, что блокирует попытки взгляда на проблему по существу, и опыт прикосновения к (якобы) предельной, непреодолимой и роковой тайне закрепляется как приемлемый способ чувствования, а впоследствии выходит за пределы первоначального конфликта. Романтизм изначально не заинтересован в противопоставлении конфликтующих интенций: он переживает их (якобы) несовместимость как имманентную трагедию мироздания, либо же находит и акцентирует образы, удачно совмещающие конфликтующие интенции (часто очень тенденциозно), но не предпринимает попыток разбирать и разрешать конфликт по существу: прямой взгляд в суть проблемы, как и привязка идеализированных интенций к реальности — это на этом этапе проживания конфликта все еще  невыносим. Тем самым романтизм вводит в обиход и нормализует  характерный способ избегать синтеза. Это и есть та кризисная, регрессивная черта, которой не знало Просвещение и которую романтизм закрепляет, она провоцирует самообманы и упрощения  внутри романтического дискурса, а чаще — в его ближайшем внешнем окружении, там, где первичный искренний порыв автора перестает действовать, а его технические издержки могут быть взяты на вооружение и использованы тенденциозно. Узнаваемость духа романтизма связана не столько с его содержанием, сколько с этим способом проживания, который он ввел и закрепил, с легализацией отказа от синтеза («честная» фиксация трагедии, искренний, центральный для романтизма, вариант) или с его подменой поверхностным псевдо-синтезом (околоромантические решения, возможно, тенденциозно игнорирующие неудобные черты совмещаемых образов — вроде темы героической борьбы за народное дело, где индивидуальный свободный «порыв» удается привязать не к разрушению идиллии, а к ее восстановлению в виде светлого будущего). Похоже, именно романтизм легализовал этот диссоциирующий подход, отношение к материалу как к тайне, недоступной прямому прикосновению разума. Совпадая с описанной выше психологической предрасположенностью к упрощениям и идеализациям (например, трагедия неразрешимости проще, чем содержательное решение), он порождает огромное поле для (ауто)манипуляций. Возникает огромный вульгарно-околоромантический мир, узнаваемый именно по упрощенности/идеализации/искусственности образов, чистым цветам, роковым страстям и неприложимости к реальности.

Кажется, вот это вторичное романтическое, возникающее вокруг романтизма — единственный крупный дискурс, в котором нецелостность не только не является недостатком, но вменяется как обязательное правило игры. Обычно речь призвана обеспечивать максимальную полноту и связность картины, здесь же наличие ширм внутри картины предполагается говорящим и требуется от слушателя. «Сломать» романтическое прямым и серьезным взглядом, требующим от предмета целостности, как это любил делать Лев Толстой в простых случаях, возможно далеко не всегда; для этого сам вопрошающий не должен быть захвачен диссоциативной игрой, должен иметь этому дискурсу альтернативу. В вопросах более сложных, вроде отношения к смерти, Толстой явно сохраняет совершенно романтический, предельный, идеализирующий, редукционный взгляд.

Collapse )

C Новым годом,

, он наступил, ура! Я в этом году что-то ощутимо зачерпнул суеверия; ну теперь-то 20й точно закончился, и я поздравляю с этим всех, кто считает года.

Никуда нельзя поехать, нежелательно и встречаться; что ж, празднуем дома без гостей, прислушиваемся к моменту.

Условная граница годов и ее празднование — пример того, как отделение странным образом способствуют целостности. Эта символическая граница, видимо, не является разрывом, она создает не забвение, а символическое завершение, прощание, способствует осмыслению и обзору. Ангелы смотрят на нас внимательнее в эти дни, наша увиденность, осознанность становится полнее; это мы сами смотрим на себя и вокруг себя более внимательно. То, по поверхности чего внимание обычно скользит без задержки, наконец становится его предметом. Что-то долго ждало этого момента и дождалось, от этого и возникает чудо, и, собственно, так праздник и поддержвает сам себя, становится своими причиной и следствием.

Присутствие чуда сильнее оттого, что у нас на юге снега в эти дни обычно не бывает, и праздник касается вошедшей в зиму еще с осени прозы. Салюты освещают туман, бесснежная земля лежит под ними, счастливо детальная, подробная как никогда по-детски в своей (ставшей чудесной) прозаичности. 

Collapse )

спор и мысли о "новой этике"

Сергей Кузьмич, со всех сторон доходят до меня слухи о банах в соцсетях за несогласие с линией политкорректности (и осторожности с триггерными темами), о «проработках» недостаточно поллиткорректных чуть ли не в духе комсомольских собраний, но все-таки мне это кажется преувеличением. Не знаю. Возможно, я обманываю себя, но мне сильно кажется, что так ужасно ситуация видится исключительно из нашего постсоветского опыта. Остаюсь сторонником «новой этики» в смысле толерантности и деликатности/осторожности (хотя в целом термин слишком расплывчатый, чтоб быть «сторонником» или «противником»). Не думаю, чтоб свобода слова фактически страдала: нет запрета на информацию, есть запрет на определенный тон (мне возразят: а как же законодательный запреты на майн-кампф нещасный? Да, кажется, это проблема; с другой стороны, травмы такого масштаба, как нацизм, оставляют след надолго, и такой запрет можно понимать как остаточный рубец дезинтеграции).
Пытаюсь понять, как сочетается феномен Шарли Эбдо с феноменом блокировок в Фейсбуке за неполиткорректные цитаты из классиков.
Наверно, проще поставить ссылку на диалог. Собственно, пост ради этой ссылки, основное — там. В древе комментов к комментам — различные аспекты проблемы (спасибо хозяину блога и уважаемым собеседникам)

И выпишу сюда мою ключевую мысль: мне сильно кажется, что отличие нынешнего восстановления справедливости (по отношению к пострадавшим от уязвления меньшинствам) от большевистского восстановления «классовой справедливости» — в том, что большевики считали поляризацию и деление на своих и чужих необходимым инструментом, а сегодня это — неприемлемая дикость, несовместимая с толерантностью и инклюзией. Это принципиальное отличие, которое меняет все. Тогда именно поляризация бытсро и закономерно пожрала благие начинания и надежды: «священная ненависть» к «буржуям» легко распространилась на «соглашателей» и прочих недостаточно преданных генеральной линии и лично. Реванш — поганое топливо для конструктивных изменений.

PS
В этой связи интересно, что поляризация — романтическая «структура чувства» (Ницше тогда был нов). На Арзамасе недавно пояился интересный курс про романтизм — там, правда, сущность не формулируется так ясно, как мне бы хотелось, и по крайней мере один из лекторов высказывает сомнение в самой возможности сущностного определения романтизма, а мне психологические определение через поляризацию кажется естественным. Ответ на Просвещение, лишившее мыслителя, например, опоры в религии. Поставить в центр человека — значит принять ответственность (не обязательно именно из рук религии, от традиции вообще), а это легко оказывается не вплоне по силам (как всякий сепарационный акт) и провоцирует регрессию к примитивным защитам.
Но это тема для большого отдельного поста. Хорошо бы выписать тезисы и психологически их интерпретировать — интерпретаии напрашиваются..

Кстати, я и по Слезкину перестал продолжать потому, что как-то стало понятно, что в терминах поляризации как шизопараноидной (расщепление плюс проекция) инфантильной защиты все неплохо объясняется, включая параллели с религией. Если смотреть на семантику мотивационного наполнения, идейная «идеаторная» оболочка не так важна.


путь героя

В этом длинном ноябре-декабре мне опять захотелось придумать/увидеть некую картинку, нырнуть в нее, ну и показать другим. Хорошо было бы обойтись совсем без всякого сюжета и (непонятно чем оправданного) «художественного» «вымысла» — но я, к сожалению, видимо, не настолько внутренне свободен (и/или не настолько хорошо умею выразить), боюсь, будет нечитаемо. Такова моя проблема поиска способа выражения, языка, системы условностей — либо нечитаемо, либо искуственно и неловко (или даже фальшиво, если вмешательство слишком сильно) из-за намеренно внесенных условностей/искажений.
Скорее бы новый год уже.
Ну, буду в свое оправдание считать все нижестедующее косвенным фанфиком к «Улиссу» Джойса :) (люблю бродить по внешне-внутренним ландшафтам), или к «Муми-папа и море» Янссон (как раз читали детям по вечерам; круто, что там все еще очень много не интерпретируемого, в частности, образ Морры абсолютно не тривиален, во многих своих аспектах непонятен (взаимосвязь с морскими лошадьми?), и некоторым образом до сих пор нов). Воппщем, буду считать  этот пост фанфиком ко всему этому — хотя бы в том смысле, чтобы не сюжет и не персонаж, и, пожалуй, не серия архетипов, как в обычной волшебой сказке (и за рамки чего удалось выйти Янссон), и даже не идея, как в «романах идей» были предметом драматургии и развития.

1.

В одном сказочном городе жили коротышки (с). Коротышками их называли потому, что они были очень маленькими. Каждый коротышка был ростом.. нуу.. пусть с человечка Лего (с). Город располагался на песчаном берегу ручья, и задними улицами уходил, как в опушку сказочного леса, в траву и бурьян.

Collapse )

термин "публичная власть" как фрейдова проговорка?

говорят, в нашей обновленной конституции появилось понятие «публичная власть», и, как я понял, даже специалистам не очень ясно, что именно этот новый термин значит (Шульман в своей еженедельной программе на Эхе вчера это обсуждала). Но, безотносительно недоступных мне юридических аспектов, сама лексика наводит на следующее простое соображение: если есть нужда официально определять некоторую власть как публичную, то этим предполагается, что существует и какая-то иная, непубличная, тайная власть (?) И тут Шульман как раз рассказывает о новом запрете для судей КС на публикацию особых мнений и вообще своих личных соображений о процессах и вердиктах. Тайная компонента судебной власти, натурально..

чтение вслух 4

— соображения о книге Юрия Слезкина «Дом правительства». Начало тут.
Наконец добрался до развернутого обсуждения базовых положений авторской концепции большевизма как «милленаристской» секты. Тут начинаются интересные вещи.

Collapse )

чтение вслух 2

— мысли о книге Юрия Слезкина «Дом правительства». Начало тут.
ссылка по теме: пост и обширное интересное обсуждение понимания Слезкиным марксизма как религии, границы обобщения понятия Религия и категории сакрального, через которое она может определяться.

Collapse )