hugan

Category:

- и в гостях у будущего

Вот я ценю устойчивость к фрустрации и возможности, которые она открывает: внутреннюю честность, бесстрашие перед внутренними конфликтами, способность их видеть и искать способы их наилучшим образом разрешить. И у меня складывается некий все более, кажетсяя, связный образ — не то, чтобы людей с крайне низким нейротизмом, нет, но людей хорошо видящих свои желания, в том числе и конфликтующие, — и, главное, людей, культура которых не использует нейротизм, ничего не строит нем, т. е. не разжигает внутренние конфликты и не манипулирует поведением людей, используя их внутренние противоречия. В частности, такая культура не будет использовать тревогу, страх и основанные на них разновидности принуждения. (Внутренняя связность, которую такое принуждение разрушает, думаю, гораздо более универсальное и ценное качество, чем знания-умения-навыки, которые с его помощью можно пропихнуть в обход внутренней мотивации. Необходимость или неизбежность принуждения в развитии (в частности, в образовании) — спорный вопрос, осложняемый тем, что принуждение бывает очень разное, и граница этой категории, видимо, в принципе не является четкой; я склоняюсь к тому, что чем его меньше, тем безусловно лучше, и необходимость прибегать к принуждению на практике — это фейл широты горизонта, провал более всеохватных и/или долговременных стратегий в пользу кратковременных/локальных — и менее оптимальных в более широком контексте.) 

И вот, у меня есть некая картина таких "людей нового типа", отчасти из жизни, отчасти умозрительно, отчасти под влиянием личных иррациональных каких-то пристрастий. Могие элементы этой картины я видел в реальной жизни. В нашей культуре им, мне кажется, ближе всего соответствуют понятия "человеческое достоинство" и отчасти "альтруизм" и, может быть, падение интереса к личным локальным "благам", точнее, утилитарное отношение человека к себе как лишь к ресурсу для реализации своих жизненных задач, так или иначе выходящих за пределы собственного локального "я" (иначе какой в них смысл). Эти задачи не обязательно осознаются, и, даже если так, они могут интерпретироваться очень по-разному (например, в терминах различнх религий), но, насколько я понимаю, только они и придают нашим действиям субъективный смысл и дают нам силы жить.

Но это лишь разрозненные элементы: что-то в выражениях лиц, в интонациях, в стилях мышления и формулирования, в расстановке акцентов... Мне хочется собрать их воедино, реализовать (не то, чтобы мысленный эксперимент, для этого недостанет строгости...), скажем так, некую фантазию о том, как могли бы выглядеть люди, выросшие и живущие в такой культуре. Мне видится это очень отчетливо, эти высокие, точные, якобы холодные люди, равнодушные к привычным нам берновским играм, верные только своему разуму. Не уверен, что в силах ясно это описать, передать это ощущение. Но я буду пробовать.

Поскольку я верю в постоянное движение истории в сторону все большей гуманности и разумности (как частный случай самооптимизации всего живого; наверно, эта вера у меня вместо религии), моя самодельная утопия должна, по идее, относиться к некоторому неопределенному будущему.

1. Личное (и относительно банальное, но мне кажется важным); вполне можно пропустить

— ...ты не поймешь со слов, нужно видеть этих людей, как они стоят и смотрят на тебя. И сам момент, когда ты понимаешь, что ты в другом мире. Как это странно, и как неожиданно хорошо, и как мы, оказывается, всегда этого ждали, тосковали по этому.. Мне когда-то снилось что-то похожее, что я иду по автовокзалу вдоль ряда автобусов, высокие стекла, и в них читаю таблички, куда они едут. И стоит красный икарус — красно-белый, с такими сдвоенными фарами, теперь их мало осталось; и на табличке написано это название, и я знаю, что такого места давно уже нет. И сидит водитель, дед такой загорелый, среди зимы. Я его спрашиваю: действительно туда? И он говорит, да, туда, и чуть улыбается мне. Это же на юг, на юго-запад, всю дорогу против солнца. Там вместо автостанции площадка под тополями. Лето. Какие-то люди садятся туда к нему, больше старики. В проходе стоят корзины. Я на него смотрю вопросительно: места есть? сколько стоит? а он говорит: не надо. так и говорит: не надо. Закрывается тихо дверь, с такими большими стеклами, и он, пока назад выворачивал, на меня посмотрел, рукой махнул, мол, все понятно, передам приветы. Три-четыре часа пути...
Ну, ясное дело, рано еще. Ведь нет же этого места.
— А было?
— Нет. Нет, конечно, не было.
Что есть, так это — кемпинг на краю леса, старик Карл из Твин-пикса.. — факин говернмент.., бренчит что-то на гитаре на краю всего этого.


2. Общественное

— ну так вот: пригорок, ряд деревьев, за ними степь и вдали синеет и блестит полоска, море. Под ногами ракушка, воздух пахнет морем и немного полынью. Уже тут стало как-то понятно, что дальше все странное, другое.

Тут заметили, что сеть не ловится. Радио не ловится. Вернулись в лес — сеть есть, выходим за сосны — нет. И мы понимаем, что, да, очень странные дела, но почему-то не страшно, а скорее как-то радостно. Запомнили место и пошли к морю, там вдали был виден шест, деревья, какие-то строения. Поснимали кофты, как курортники. Вышли на укатанную колею. Там ракушечник, колея светлая. Навстречу едет.. как сказать.. Такой маленький вездеход, открытый, четыре оси, вместо руля какой-то джойстик. Едет тихо, электрический, наверно. И сидит ребенок лет десяти. Мальчик или девочка, мы как-то не поняли. Уступил полдороги, притормозил, и вот тут я впервые это увидел. Лицо спокойное, открытое, но то, как он смотрит, как он нас рассматривает.. как тебе объяснить.. первое впечатление, что он смотрит на тебя как на неживой предмет. Внимательно, и при этом незаинтересованно, и, главное, очень спокойно и прямо. Посмотрел, ничего не сказал и уехал.

И вот, в этом поселке мы встречаем людей, и они так же странно на нас смотрят. Без удивления, без какого-то особого интереса, но в том, как.. Я отлично понял, почему про это место никто не знает: все, кто туда случайно забредал, или больше туда не ходили, или, наоборот, перебрались туда насовсем. Пока ты по эту сторону, ты не можешь поверить, что так вообще бывает, что вообще возможно так прямо, так непосредственно и нетактично воспринимать любого человека. А когда поверишь, это становится очень легко, слишком легко. Мы разговаривали с ними потом, они немного говорят по-английски, хотя речь тоже странная. Говорят, что иногда заходят люди с нашей стороны, но редко кто появляется больше одного раза. Но было несколько случаев, что приходили к ним насовсем, даже целыми группами.

— А сами они к нам ходят?

— Им особо незачем, я так понял. Надо как-то объяснить тебе, насколько они другие, это не так просто и понять, и объяснить... Смотри: любой человек может, например, пройти по гимнастическому бревну на безопасной высоте, но если это бревно поднять на опасную высоту, то пройти по нему решится не всякий. А они, люди на той стороне, просто не понимают этой дополнительноу трудности: бревно остается тем же, значит и действия требуются те же. Они пройдут по этому бревну на любой высоте одинаково точно и спокойно, как кошка или как лунатик, если только нет ветра и если они знают, что оно надежно закреплено. Я видел это сам, видел, как человек, как будто забыв о себе, да они и не думают о себе, стоит на краю, как будто бы не понимая этого края, и, кажется, сейчас он ступит на воздух и зависнет в нем, над землей, над ее травой и пылью, как во сне, медленно снижаясь.. И так же они идут по ровной земле — очень точно, и при этом так, будто они каждый раз не знают, как поступить, каждый раз решают заново. Не то чтобы неуверенно, нет, скорее наоборот, в этом есть какая-то сила.. но слово "сила"тут не подходит... Сила, такое странное бесстрашие, равнодушие к тому, чего так привычно боятьс (или чем интересоваться) нам. Раньше у нас было принято противопоставлять "страсти" и рацио, но чем меньше человек боится этих самых "страстей", тем меньше противопоставляет их разуму. А им вовсе незнакомо такое потивопоставление. Им все можно, было бы только зачем. Они, наверно, и физических страданий не так боятся, как мы. Они вполне заботятся о себе, потому что они нужны сами себе для чего-то, их жизнь дорога им, но не сама по себе. Если по каким-то причинам им потребуется  пожертвовать ею ради тех интересов, которыми они жили, они даже не поморщатся. Глядя на них, это легко себе представить: как какие-то терминаторы. Особенно взрослые.

Холодные? Вот у нас есть стереотипы: холодные роботы, или человеческий муравейник, но все они не подходят. В их это "все можно" проваливаешься, и становится легко. Сначала безумно, весело, и они тоже рады за тебя, хотя и не делают для тебя ничего специально. Голова кружится от этого до, сих пор не могу привыкнуть. Все можно, было бы только зачем. Лег на крышу какого-то строения, там с северной стороны низко спускаются крыши, получаются веранды или площадки, поднятые над землей. У них это нормально — где-нибудь вдруг полежать, посидеть, в самом неожиданном месте. В море на отмели, какб удто бы вокруг не вода, или как будто бы и вода — их стихия. Они как-то не тяготеют к своим жилищам, по крайней мере, сейчас, пока тепло. Ну и какая-то закалка, надо полагать. Некоторые, я видел, и ночуют на улице. Ну вот и я, лег на эту крышу, жду, когда приду в себя. И это посильнее любой медитации, я как будто тоже впервые, как после долгой отвычки, вижу: мир, август, листва, и люди почему-то так похожи на этот мир, высокие деревья, запах моря, полыни и сухой травы, и такая колоссальная степени открытости... И на меня накатывает счастье, какого я не испытывал с детства.

Я вначале стал улыбаться им. Довольно ошалело, наверно — по нашим меркам. Но я уже понял: надо не стараться ничего скрыть или подменить. Сначала это почти невозможно. Но потом понимаешь, что такие попытки глупы и бессмысленны. У них нет осуждения, оно им не знакомо, у них легче не бояться себя. Ноэто было слишком сильное, слишком несбалансированное освобождение, облегчение. Более или менее нормально я себя чувствовал только лежа и глядя на небо и ветви. Меня просто шатало. Хотелось сесть среди дороги, посидеть, проверить эту свободу, увидеть реальность вокруг. Это в их духе, им свойственна спонтанность такого родв, хотя на дороге они и не сидят. Вообще их действия — очень неавтоматические. Очень личные.

И начинаешь легко чувствовать, с кем когда можно пообщаться. С кем имеет смысл общаться: если человек занят или не расположен, он просто посмотрит и не ответит, без малейшей неловкости, и это не враждебное действие. Однажды с одним из них я пытался говорить об их мире, потом он вдруг ушел куда-то, даже рукой не махнул. Потом опять встретились с ним: обращается, как ни в чем не бывало. И опять же: у нас это можно было бы назвать пренебрежением или равнодушием, или невежливостью, но им такое непонятно, у них какая-то своя тактичность, или, может быть, она им вовсе не нужна.

— Как они вообще живут? У них есть, например, юмор? Искусство? Любовь, семья?

— Юмора не заметил, если и есть, то как-то не в нашем смысле. Как и тактичность — что-то, может быть, есть, но не в нашем смысле. Чтобы это уловить, надо там жить. Что-то вроде песен есть, но я как-то не проникся. Кроме того, сложные формы общения происходят на их языке. КОгда кружится голова от простых вещей, на их фоне более сложные вряд ли можно понять... Искусство? У них вся манера двигаться... даже не сама манера, нет, а контекст ее восприятия — такой, что это действует почти как танец, хотя ничего особенного они не делают. Никаких лишних движений. Но все равно двигаются очень по-разному, в зависимости от настроения, целей, устремленности или, наоборот, покоя, ожидания. Это очень видно, они это именно не скрывают, общаются через это. Мое самое сильное и странное впечатление с самого начала — это то, как они двигаются и смотрят. Очень просто, очень точно, внимательно, никаких специальных экспрессивных средств, и при этом переживаются очень трудновыразимые вещи... Чувствование друг друга, невербальная, что называется, коммуникация. Это мощное и постоянное средство общения, и при этом ни к чему не обязывает. Пары, любовь? Глядя на них, кажется, что сексуальность как-то на втором плане. Точнее, она неотделима от общего поведения и не выделяется из него. Может быть, этим тоже объясняется сильное впечатление от их поведения: сексуальность без понимания ее как чего-то специального, как если бы они не знали не знали, "как это полагается делать" (да они и не имеют таких руководящих представлений, надо полагать), как часть каких-то более общих вещей, может быть, достаточно важная, но все-таки зависящая от целого, в которое она включена... Особо скрывать какие-либо "эрогенные зоны" они, видимо, тоже не видят смысла (как, впрочем, и демонстрировать), одежду носят утилитарно, летом — от солнца, в основном что-то вроде белых длинных маек с короткими рукавами, прикрывающими плечи. Бывает, идут по поселку в мокрой одежде, или с прилипшей морской ракушкой. На фоне их спонтанности и открытости то, голые они или нет, не воспринимается как-то слишком остро. Впрочем, тут есть моменты, которые, вероятно, надо уточнить.

В тех местах, где я был, живут небольшими поселениями. Людей немного, мир огромен и, кажется, главным образом пуст. Общаются по какой-то связи, так же учатся, работают. Дальше от моря, где заканчивается ракушечник, есть поля, но немного. За ними дикая степь, лесостепь. Говорят, на севере, за лесом, есть какие-то промышленные места, я не очень понял. Похоже, что природа в основном не освоена, и никто не торопится ее осваивать. С семьей, насколько я понял, все довольно размыто. Община, коммуна, свобода, равенство? Да, что-то в этом роде. Но сами эти понятия им не так просто было бы растолковать. Свобода и братство являются не ценностями, а неким общим фоном, а вопрос равенства их не интересует, потому что им для себя лично им многого не нужно. Собственность? В том смысле, кто за что отвечает, обслуживает. Я спросил, как они разрешают конфликты. Этот вопрос им понятен. Компромисс, уступки, точное понимание предмета конфликта. Ничего необычного. Тут, видимо, нет какого-то волшебного средства.

Кормили главным образом какими-то непонятными кашами обощами с огородов. Совместные трапезы не приняты. В дом не приглашали, хотя, я думаю, можно было зайти без приглашения, если внимательно смотреть, как они отнесутся. А вот трогать машину запретили явным образом, говорят, опасно, я только не понял, для нас или для тех, кто на ней потом будет ездить. Хотя у них дети на таких машинах ездят. Я как-то не стал спрашивать "уай", в тот момент не привык еще, постеснялся. Детей немного. Дети не кажутся такими необычными, как взрослые. Маленькие — совсем обычные дети, как у нас. Все им улыбаются.

— А вы сами для них не были удивительны, поразительны?

— Они говорят, с нашей стороны к ним иногда заходят. Тех, кто ушли к ним насовсем, не оказалось поблизости. Вот что надо булет сделать в следующий раз: найти там таких людей.. Наших, ушедших к ним. Совсем другой мир у нас под боком, и это так просто.. Кто-то снимет ролик, выложит на Ютубе. Они будут стоять перед камерой, как странно,.. Я не представляю себе. Как будто камера это их смерть, и вот они стоят перед ее лицом, и смотрят на нее так же прямо спокойно. Как будто так это и надо, так это и должно быть. Но почему, почему так кажется? Почему же смерть? Наверно, это тоже стереотип... Ну, предположим, сенсация, "контакт миров", ломанутся туда толпы людей из нашего мира. Что будет? Наверно, то же самое. Большинство придут и уйдут, кто-то останется. Расскажут про новый мир, населенный огромной общиной хиппи, и все в таком роде. Ну, конечно, наука. Интервью, тесты, антропология. Язык, история. Но это осень медленное понимание, оно будет сказываться лишь постепенно. Кто-то редкий, может быть, будет перемещаться, связывать, водить людей, налаживать связи, но ведь это тоже будет очень непросто. "Толпы мигрантов"? Мигрантам там вряд ли понравится больше, чем где-нибудь в сибирской тайге. Единственная привлекательная сторона — эффект от самой этой дыры в пространстве, через которую мв туда попали, близость новых земель. Сама земля у них в тех местах, я так понял, не очень, но есть море. Ну, вот, нашли мы, получается, новое близкое море, будет курортная зона, ну и отдельные туристы-дикари будут ходить в неизведанные земли. Не думаю, что местным это сильно помешает, скорее наоборот понравится смотреть, как их море делает людей счастливыми, превращает в отдыхающих. Счастливость универсальна, такое соседство им скорее понравится. Придется им, правда, завести дверные замки и небольшую местную полицию. Но что-то мне подсказывает, что для них не будет проблемой применить силу — так же точно, целесообразно и спокойно, как они делают все остальное. Сама эта их внимательная, холодная точность, по-моему, очень охлаждает, защищает от немотивированной агрессии.

— Но ведь со временем их все равно начнут теснить. Занимать землю, строиться. Как они будут реагировать?

— Ну сделают свою полицию несколько больше... У нас проблемы контроля и насилия кажутся существенными и трудноразрешимыми, а у них вряд ли возникнет тут этическая или практическая проблема. Больным, желающим эвтаназии определенно имеет смысл обращаться к ним. Отдельного понятия этики у них нет, это часть более общего плана, общей разумности, что ли.. Как и понятия альтруизма: им просто не настолько важны узко личные интересы, чтобы они конфликтовали с какими-то более общими. Интересы самосохранения и личного благополучия тоже включены во что-то более общее, и это тоже делает их такими точными и целостными. Эта их точность и непосредственность — это сокрушительная сила, надо сказать. Они будут обсуждать с вами общие планы, но точно не будут искать вашего одобрения и беспокоиться о нем. Они все взвесят, обсудят, может быть, придут к единой стратегии, но не обязательно, и под влиянием этих обсуждений каждый все это время будет делать то, в чем видит смысл, но смысл. И у них определенно нет проблемы с агрессией. Это просто вовсе не их проблема.

— Что у них проблема?

— Чтоб такое понять, надо прожить там долго. Может быть то, что у них проблема, у нас — розовая мечта. Может быть, они не видят своих проблем, также, как мы. Может быть, их мало и они недостаточно разнообразны, или слишком стабильны, хотя это сомнительно, глядя на их спонтанную непосредственность. Может быть, они не решаются лететь к звездам, не видят себя без своих земли и неба, и заменяют экспансию сдержанностью... Я не знаю. Все равно главные проблемы и грусти у каждого из них, и из нас, свои.


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded