hugan

Categories:

Дыбр вульгарис о 90х годах

Комменты к тексту про ракеты напомнили мне недавнюю советсвую предысторию, показали мне, насколько я постсоветский, в разных смыслах (пока есть время, зафиксирую, хотя бы очень приблизительно и не слишком продуманно)

В числе прочего, по наводке из комментов я стал читать о группе Инспекция "Мед. герменевтика", и тексты Павла Пепперштейна, и, не успев начать, увидел, вспомнил целый забытый мир 90х. В рассказе Ночь в Праге персонаж поэт-убийца (тогда убийцы казались чем-то важным?) гуляет по весенней Праге, и это так здорово написано, так напоминает собственные впечатления от описываемых мест (да, именно чувство счастья по переходе на ту сторону Влтавы, и, да, появление собора на горе похоже на прявление моря за деревьями (как и человеческое тело подобно морю)..., и много таких классных деталей, касающихся именно чувства счастья), что вот эта тематика про киллеров, глобализацию и пр. — кажется лишней, слишком простой,  бросается в глаза ее привязанность к конкретному историческому моменту.  Почему убийца?

Я иногда смотрю ЮТуб Екатерины Шульман. Она говорит интересные вещи о глобальных тенденциях, и там бывают интересные статистические данные: например, она говорит о некотором повышении смертоубийств в девяностые по всему миру - на фоне общего снижения агрессивности и уменьшения числа жертв как военных, так и криминальных. Разумеется, я не возьмусь это интерпретировать, у меня ничего для этого нет. Но я могу послушать эхо сети, отзвук, который возвращает.. как это назвать.. не могу претендовать на наличие интуиции в подобных вопросах, но некая толща личных смыслов и впечатлений, часто полузабытых, есть у каждого, из нее чтобы извлечь связаное сообшение, надо прилагать усилия, но она умеет отвечать отвечает неким отзвуком, как рояль в ночи. И в нем вот что: фаллический выстрел в космос заменился фаллической же пальбой друг по другу. Потом голые пистолеты всем поднадоели и пошло что-то другое, менее дикое, и более сложное. И менее понятное, как все сложное, чего нам еще не разжевало мировое искусство, точнее, бегущая за ним критика. Попробую тут детализировать свое понимание 90х.

По отношению к мечтам о коммунизме и экспансии в космос я чувствую двойственность. Есть часть меня, которая ими сформирована, но я не могу и следовать им, это следование мертвит что-то другое. За звезду полжизни, за луну свободу - классная и сложная строчка. Что это может значить (это спрашивает голос Мамардашвили, он одно за другим ест пирожные Мадлен, он смотрит за окно на далекую колокольню и пытается понять, ПОНЯТЬ. Мир останавливается на мгновение, и в этом остановившемся мире камера медленно движется вокруг него, и косой солнучный луч из открытого окна выхватывает медленно висящие в воздухе крошки..). За звезду полжизни - это и о тоталитарности, неизбежно присоединяющейся к коммунистической рациональности, и о том, свобода ли это - лететь на Марс. И о том, почему так: луна в вечернем небе вызывает горячую любовь как часть земного мира (точнее, именно потому, что оставаясь его константной частью, выходит за его пределы!), а там, вне Земли - это просто черно-белый шар в пустоте, и вообще пустота, и запределные для нас расстояния, и нет ничего, что соотносилось бы как-то с нами. И "фаллический импульс" экспансии в пустоту, в камни, скорее становится похож на садомазохизм, чем на "будут яблони цвести". А точнее - становится понятно, что это не импульс, это черная, как в шахте, работа, вызванная жестокой необходимостью, несчастной конечностью нашей Земли.

Фаллический выстрел к звездам, как это виделось у Пелевина - это было бы слишком просто. Это опять экспансия, экстенсивный рост, а не рост сложности. Эпоха фронтира и Дикого Запада — это уже не ново, а хочется нового, другой, не пространственной, глубины.

Попробую детализировать, что тут убывает а что прибывает:

- сцена первая: пелевинский советский космос (точнее, мотивационно - фаллический импульс, а содержательно - запитанная этим импульсом вера в разумность и в возможность твердо опираться на разум, вера в поступательный прогресс, в коммунизм в хорошем смысле слова) - этот светский космос исчезает и оставляет по себе пустоту и высокую лирическую грусть. Насколько мне кажется, глобально этот импульс был выражен мягче и сложнее, чем у нас в русскоязычном пространстве: опора на разум, у нас связанная с коммунистической мечтой, в Европе, например, имела еще оттенок денацификации, реакции на "животную архаику в глубине". Поэтому, может быть, вот эта высокая тоска - это все-таки специфически наше явление. Для всего мира конец Холодной войны был победой этого самого рационально-оптимистического плана, и началом потери его актуальности. У нас эта потеря актуальности выразилась, к тому же, в прощании с коммунистической мечтой, что может создавать впечатление, что разум тут не победил, а, наоборот. Думаю, это неверное впечатление, даже не только потому, что большинство разговоров о "геополитической кстастрофе" "развале СССРа" полны самого злокачественного "ресентимента". В момент падения Берлинской стены было совершенно ясно, что это победа разума и вообще человечности. Я не сторонник ни СССРа как такового, ни того варианта коммунистической идеологии, который в нем был. Отдельные прогрессистские черты этой идеологии мне близки, но важно помнить, что в целом она - не более, чем мечта. Мечтательность, беззаветность мечты - это упрощение (вроде фентези), отрыв от тела реальности. Мечтательность, романтизация и жестокость имеют общие детские черты: мечта идеализирует, но за всякой идеализацией обязательно тянется Тень того, что в нее не попало, не вошло. Кроме того, в любой утопии есть что-то финальное, безнадежное, статичное. Полдень-22 - это было бы слишком просто, чтоб быть правдой. Я отчетливо различаю там беса полуденного, иррациональный страх среди солнечного света, совсем другой, не имеющий никакого отношения ни к дону Рэбе, ни к чему еще, это мой личный глюк, у Стругацеих этого нет. Дело не во внешних бедствиях и катастрофах, как в Далекой Радуге, самое страшное, как сейчас уже стало банальностью, внутри.

- сцена вторая, может проскочить незаметно: глубокий мир старого кладбища (классная фраза Короленко, которая мне почему-то запомнилась с детства, очень была понятна) - вот это тихое запустение. В 12м году ("до того"!!), путешествуя по Крыму, я этим сильно проникся, в  частности, в Симеизе, рядом с этими космическими антеннами. Жизнь насекомых. Что этому соответствует на Западе? тут у меня какой-то провал, ничего не приходит в голову, кроме случайно прочитанных отдельных книжек вроде Джулиана Барнса. Что-то важное в этом периоде я упустил (чего-то не хотелось читать, и это, конечно, не случайно). Надо подумать.

- сцена третья: Вишневый сад вырубают. Ларьки-барыги-дилеры-киллеры, вот эта самая хаотическая реканализация единого фаллического импульса, направленного изначально к звездам и в будущее, теперь он вызывает лишь стихийный нагрев тела. Потеря организующей структуры, уход энергии в "хаос", и, собственно, начало самоорганизации этого предполагаемого хаоса по менее осознанным, более тонким, внутренним, статистическим способом, без осознанного центрального проекта. Этот момент, мне кажется, как-то не сильно заметен и не зафиксирован. 

В этом переходном процессе, как червяки на кладбище, оживают нецелостные, разобщенные, парциальные влечения и импульсы. (Я, опять же, имею в виду не только русские "лихие девяностые"; происходит некий глобальный Чак Паланик. Я категорически не думаю, чтобы это были волны от "распада СССР", общество и культура - слишком сеть, чтобы глобальный процесс можно было "запустить в какой-то момент", тем более - какой-то единой причиной). Кроме того, думать так было бы слишком эгоцентрично: процессы на русскоязычном пространстве - часть общего плана, находящаяся с ним в постоянном взаимном влиянии. Среди прочего, становятся опять актуальными архетипы, новое дыхание магического реализма. Вот эта самая Ночь в Праге, в этом отношении продолжающая Имя розы и предвещающая Маятник Фуко (если я не путаю хронологию... Впрочем, в рассуждениях о тенденциях, к тому же грубых и приблизительных, точная хронология ничего не меняет.). Первомай, советский день коммунистического сознательного труда, трансформируется в языческий весенний праздник. Все вспоминают об архетипах и играют ими, что-то такое вроде Павича.

Эти игры, как граблями по слежавшейся сухой траве ранней весны, оживляют инкубов и кикимор с бабою-ягой, залежавшихся в "коммунистический" рационалистический период, и вбрасывают в систему разнообразие. У развития появляется, во-первых, выбор, и, во-вторых, игровой набор "элементарных чувств", из которого можно строить. Это именно то, что нуждно сети, чтобы она дышала и жила.

- и вот, сцена четвертая, самая интересная: выстраивается новый.. еще не "дискурс", как это раньше называлось (все теперь было "раньше"), не вербализованные какие-то смыслы, а то, что только предстоит осознать. О возможном содержании этого нового я пытался гадать в постах о новом Твин-Пиксе, который мне это как-то ясно показал.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded