hugan

Categories:

соображения о недавно прочитанном

Ночью прочитал «Рамку» Ксении Букши и хочу поделиться некоторыми впечателниями и мыслями. [далее пишу в режиме едва структурированного потока сознания [лучше ли сумбурно, чем никак?]]

Ну, прежде всего: начиная с середины и ближе к концу есть очень интересные икакие-то новые вИдения. То, что начинается как заявленная в аннотации ЛитРеса «политическая сатриа», в ходе чтения усложняется и дополняется до чего-то существенно большего. Появляются нетривиальные образы, все сильнее выходящие за рамки «общих антиутопических». Появляются сложные и непонятные, требующие осмысления сочетания образов, начинает сказываться поэтика мира, в котором все происходит. Потом появляются сны (первый выход из заточения). Потом появляется разрешение ситуации и нетривиальная реакция на него. Чем ближе к концу, тем больше того, что я ищу в искусстве — новизна, неукладываемость в парадигму, странность в сочетании с осмысленностью и точностью — в образах и поэтике, в самом тоне, в прямо артикулированных мыслях, наконец..
Перед этим читал «Открывается внутрь», тоже очень круто, но там, видимо, тяжесть и давление пограничной тематики сделали то, что.. ну, да не важно, это, скорее всего, мои читательские ограничения.. Вроде бы более всерьез проработанно, но почему-то показалось мне менее (по сравнению с второй половиной «Рамки») парадоксальным и новым.. (Кстати, «Завод Свобода» тоже: не показался прорывом: да, труд, удивительно широкий обзор, да, блестяще умно — но искал я чего-то другого, что нахожу в стихах, например: «Шел по городу директор // оборонного завода, // он картины тихо трогал // наступающей зимы»..)
(упс! инсайт о моих читательских ограничениях: вдруг сообразил, что во второй части мне оказалось лучше потому, что просто чем дальше по тексту, тем меньше тяжесть и давление несвободы, в которой оказались персонажи! Тем «ресурсней» среда и панорамы. Этим, наверно, объясняется и то, почему «Открывается внутрь» хуже мной читалась.. — там просто мир тяжелее(??) ПОхоже, мне просто нужно, что в книге сначала было чем дышать, а уже через дыхание «доходит» все остальное, что в ней есть..)

Во-вторых: «Рамка» — крутой живой пример того, как подниматься над политическим и не позволять ценностным конструктам, имеющим политическое выражение, влиять на восприятие людей и мнение о них. Эта проблема важна для меня, как я все время и пишу, года с 14го. И вот тут — восхитительный пример свободы от предвзятости, умения заглядывать внутрь разных систем ценостей, опираясь на некие человеческие инварианты, предшествующие ценностям! Тут есть о чем подумать: что это за инварианты, как автор их находит и видит.. Что-то похожее было у Чехова, вот это свободное зависание над миром, о котором он пишет, свобода от навязчивого оценивания а-ля Толстоевский. Но у Чехова эта свобода воспринималась (мной) как звенящая, всасывающая пустота, к которой не каждый способен, с которой хочется что-то сделать, может быть, как-то ей овладеть, а может юыть — сбежать в какую-нибудь Систему-Ценностей. Здесь другое. Здесь двумя ногами на живой петербургской земле, и это — в сочетании с такой же безоценочностью — ново и круто. Причем на разной земле — и на той, что с битым кирпичом и травой, и на пришкольном или дворовом советском асфальте, где советские девочки вечно прыгают в вечные классики (мгновение остановилось, как в концновке Винни-Пуха), и, вот, на предосенней травке возле парковой тропы там, на Островках из книги

Проблема-то с оценками в чем: человеку хочется понимать, моделировать другого, а для этого в боольшинстве случаев нужна редукция. И человек чаще всего упрощает часто без особого контроля валидности этого упрощения. Сводит одни признаки к другим не потому, что они действительно, грубо скажем, как-то скоррелированы, а по каким-то довольно случайным эвристикам, а главное — просто по эмоционально-мотивационной «притягательности» конструктов. Т е в результате проще всего оказывается редуцировать к тому, что в данный момент наиболее мотивационно (чаще всего — эмоциаонально, т к речь идет об иррациональном) заряжено. В крайних случаях это дохождит до бинарной классификации «свои-чужие» по весьма внешним признакам. Есть даже специальные кудьтурные институты, отвечающие этой потребности — например, спортивные болельщики с их простыми атрибутами принадлежности (тематической) группе. Но тут-то понятно, что ресь идет об игре, искуственном построении. Хуже то, что «психология болельщика» сплошь и рядом возникает вне условностей игры, в реальной жизни, и примешивается к раельным отношениям и оценкам: например, когда людей делят и оценивают по политическим или ценностным предпочтениям.

И вот, Букша находит нечто такое, что позволяет людям мириться с принадлежностью других людей к какому-либо «лагерю». Мириться совершенно спокойно, почти без внутреннего напряжения, без «принуждения себя к толерантности». Она высвечивает, что устойчивость к поляризации и оценкам — это такое органическое свойство человека, альтернативное системе «свой-чужой», древность, встроенность и чуть ли не неизбежность которой так часто, привычно и невольно акцентируется в разных дискурсах. Так часто, что незаметно, что против этой импликации не поспоришь уже потому, что само-собой-разумеющееся надо еще уметь заметить и сформулировать, чтобы отнестись к нему критично и пересмотреть.

Вот. Ну и, конечно, в образном ряду многое меня тронуло и глубоко волнует. Буду перечитывать — буду, наверно, сюда дописыват цитаты. Если вдруг интересно, какого плана образы мне важны — у меня много стихов Букши в Избранном в ЖЖ.

Ну и, раз уж полез писать пост — напишу о других недавних впечатлениях от прочитанного.

Прежде всего — «Опосредованно» Сальникова! Прочитал еще осенью, думаю до сих пор. Там две линии, довольно слабо совмещенные (как справедливо отмечает Юзефович) (но мне на самом деле не важно, хорошо ли они совмещены) — линия поэзии и ее действия на человека (преимущественно первая половина книги) и.. нуу.. «мысль семейная» (вторая половина). О поэзии там сделано игровое такое фантастическое допущение, что какая-то наиболее сильно действующая часть поэзии приавнена обществом к агентам зависимости вроде наркотиков, запрещена и распространяется подпольно. Что ж, ход искуственный, огрубляющий, но в чем-то верный, дающий на действие поэзии какой-то неслучайный свет. НА меня сильное впечатление произвели, собственно, два эпизода — где героиня читает сначала неназванный вымыщленный стих, и ее «торкает» впервые (это написано очень правдоподобно, со мной примерно так бывало, ей-богу, и здорово, что кто-то взял труд это показать, объяснить, сохранить!!), и в другом месте, где она читает Рождественскую ночь Пастернака..

(Кстати о запретах и романтике запрещенного: вот все удивляются почему секс будто бы теряет общественный интерес: как это новое поколение растет такое «новопуританское». Что ж  тут непонятного, когда с секса (почти) сняли все эти покровы таинственности, страти и запрета, которые генерировали половину интереса к нему. Другую половину генерируют, как мне представляется, глобальные «экзистенциальные» контексты полового поведения: перспективы отношений, репродукция, преодоление смерти, коммуникация/синхронизация на очень низком (глубинном) уровне — и вот эта-то половина, разумеется, осталась — но это трудная половина, в ней секс встроен в много большее и сложнейшее, в ее контексте секс не является чем-то отдельно привлекательным и, пожалуй, не является вообще самоценным. А вне этого сложного контекста «секс-для-удовольствия», как только от него отключили запретность, оказался удовольствием-то довольно слабым, не многим сильнейшим того чихания, ради которого некогда завели нюзательный табак.. И это еще одна иллюстрация вреда запретов и давления: оно-то создает монстров, а не защищает от них, вернее — пытается защищать от того, что создает.)

Так вот: эта линия про поэзию.. И в ней такая неслабая главноя героиха (если бы я не придумал свою Олесю раньше, я бы по прочтении вообще отказался от этого образа, сочтя, что нечто очень близкое уже реализовано Сальниковым, и добавления не так остро нужны). И у нее тоже эта межпоколенная проблема.. Может быть из-за совпадения с моим ходом мысли — появление этого образа и таких реальных людей (чаще женщин?) кажется мне каким-то неслучайным, важным.

И вот об этой межпоколенной драме — вторая линия и крупная тематика романа — «мысль семейная» — позднесоветская семья с ее паттернами несвободы и подавления, когда обычная амбивалентность, в той или иной степени повсеместная, имеет значительны шанс «самоопределиться» в открытую ненависть.. Ну, тут, ме кажется, ничего нового нет, об это сказано много.

Кстати, знаменитые «Петровы в гриппе» меня почему-то тронули существенно меньше: сильно вспомнился Джойс с его методом блуждания по городу как внутреннему ландшафту себя... Это, да, это интересно пересмотреть на современном материале, но — это более или менее понятно. Либо, может быть, я (опять) чего-то не проник. Добавление же психотической жены, способной на убийство и картины ее внутреннего ада — осталось мной как-то совсем непонято и даже показалось чем-то искуственным, отрывом от ткани реальности.

Кстати, тенденция: огромное количество погораничных персонажей. Вот, недавно читал также «Брисбен» Водолазкина, но что-то не подействовало никак. «Лавр» был мне интереснее — там важная для меня проблема погружения во время, проблема вохможности-невозможности почувствовать другую эпоху живой, сравнить, вопросы о том, что мешает этому, а что помогает, насколько это вообще возможно. И еще замечательные внесюжетные вставки — про вертолет, монтирующий памятник мне запомнилась больше всего.. (сюжет вообще мне часо мешает — то гонит вперед, завтсаляя читать невинмательно, упускать ткань, то, наоборот, запутывается, переусложнившись, и перестает быть интересным — а иногда и понятным — но удивительным образом интерес к чтению это не уничтожает, и ткань текста без этого, как считается, скелета, отлично обходится). Так вот, о чувстве времени и эпохи: помню, тогда в критике обсуждали пластиковые бутылки, которые у него обнаружиываются весной в древнерусском лесу: как ни прям этот прокол временной ткани, а сильный и смелый шаг, такая дырочка в холсте, через которую можно что-то увидеть.. Да, это было очень интересно, а в «Брисбене» — ну да, полифоничность, да.. Меня как-то удручило то, что все кончается вот этой философией «будущего не существует».. Ну тогда какая разница, то.. Интересно, что «Брисбен», мне кажется, как-то неявно подтверждает (ну, точнее говоря, актуализирует во мне, и, что важно, независимо от направленности авторского отношения!) как раз какие-то импликации о «человеческих типах», которые в мире «Рамки» Букши уже совсем невозможны: ну, например, как-то из «Брисбена» остается впечатление, что «если ты не слишком симпатизируешь Майдану, ты, наверно, и не слишком устремлен в будушее», какие-то старые типизации.. В мире «Рамки» их себе уже нельзя представить, они и намеренно там ломаются, но важнее другое — под ними не чувствуешь почвы. Соблазнительных симптомокомплексов, по которым возможна типизация — как-то нет.

Но я хотел еще сказать об общем обилии пограничного: безумие, смерть (у Водолазкина — вот опять эти явные холодные трупы..) Но и у Букши — «детдом», «дурдом», «конечная». И много где. Говорят — возрождение темы Маленького человека. А мне кажется — это попытки заглянуть за край или за угол, но поиск не там, где непонятно, а там, где уже есть литературная традиция поиска — у внутренних границ и вблихи смерти. Мне кажется, действительно новое появится не здесь. Действительно новым будет свобода от этого — вот как в Рамке свобода от самой возможности как-то человека редукционно классифицировать..

Тут еще есть тот момент, что по-настоящему новое вначале проскакивает непонятным и неузненным — точнее, неузнаваемым в принципе, по самой сути новизны.

Посмотрим, что будет 

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded