hugan

Categories:

почему "мир безусловно хорош": "ошибка выжившего" как функциональная правда

Зафиксирую и одновременно поделюсь. Вот никогда не любил афоризмов и цитат, и не считал возможным извлечь из них какую-то пользу, но вдруг случилось попадание.

Привлеченный темой и предисловием, читаю сборник рассказов русских современных писателей про счастье: ищу, вдруг кто-то покажет картину счастья как такового, без всяких «но», «обратных сторон», контрастов,  больничных коридоров и экстремальной близости к страданию и смерти — счастья не как пограничного переживания или идеализированного полусакрального концепта, а как некоторого устойчивого и плодотворного состояния. Или проблематизирует саму возможность такого счастья.

И вот, (сборник «Счастье-то какое»,) рассказ «Ида и вуэльта» Анны Матвеевой: юг Испании, но без летней жары, красивые городки вдоль горной дороги над побережьем (кипарисы, ресторанчик, терраса с видом на море), образованные люди, исполненные достоинства и такта, и одна из них, перебравшаяся на юг английская долгожительница, говорит:
«Поверь в то, что нет никакого счастья. И сама не заметишь, как тут же станешь счастливой».

И тут я понимаю, что это, при всей парадоксальности и афористичности, и даже при том, что где-то я такое уже, кажется, слышал, — это помогает лично мне. Позволяет незаметно перескочить через переживание потери, не особо актуализируя его, и, оказавшись (хотя бы и на мгновение) чудесным образом по ту сторону, увидеть и запомнить, как имманентно счастлива любая, наверно, жизнь (счастлива в том числе в своей сложности, непонятности и неожиданности, в вечном несоответтствии ожиданиям!), и как эту счастливую по своей природе жизнь отравляет простая романтико-перфекционистская привычка обесценивать все то, что «не вполне», забывая, что ничто никогда и не может и не должно быть вполне (и, это, как говорится, только к счастью: только это и делает жизнь живой и наделяет ее смыслом и надеждой: всякое «вполне», будь оно возможно, было бы конечной точкой, безвыходным тупиком). И именно находиться в середине движущенося ряда — единственно возможное счастье. С этого слова надо как-то снять несвойственному всему реальному абсолютность и окончательность; финальность убивает.

Можно возразить как минимум две вещи. Во-первых, почему, собственно, полагать, что жизнь так уж имманентно счастлива, а не, наоборот, «полна страдания»? Во-вторых, противоречие в этой афористической реплике из рассказа возвращает ей все ту же невозможность и пограничность. Это так. Правильнее было бы ввеси разные термины: один для «поверь в то, что нет никакого счастья» — как невозможного, немыслимого и ненужного совершенства, и другой для второй части «тут же станешь счастливым» — т е перестанешь страдать от недостигнутости недостижимого и вместо этого увидишь, что при почти любых локальных трудностях «по самому большому счету все хорошо», потому независимо от величины трудностей ситуация небессмысленна. «Все хорошо» не в смысле оценки достижимости конкретных целей, а в том самом общем смысле, что, каковы бы ни были задачи, полезнее считать положение вещей плодотворным и открывающим возможности, то есть «хорошим», чем тупиковым и «плохим». Абсолютная же оценка хорошести или плохости (глобальной, «по самому большому счету») самой жизни — не имеет никакого смысла, потому что жизнь в целом не с чем сравнить. Суждение «по самому большому счету все хорошо» имеет только функциональный смысл. Рассматривать его буквально не стоит, потому что оно некорректно судит об общем и ни с чем не сравнимом в терминах его частей, сравнимых между собой. Противоположное суждение «все плохо», «мир плох», «жизнь плоха» (в глобальном контексте и долгосрочной перспективе) несовместимо с жизнью, и (ээ.. отсекается антропным принципом?) просто не реализуется внутри живого, посколку  ни для чего не нужно, (при благоприятном опыте) не оценивается как полезное.

(Upd Приходит в голову и еще одно возражение: оценку мира/жизни в целом человек может также (сверх)обобщить из знакомых по опыту его частей, которые в принципе могут быть субъективно плохи относительно некоторых личных целей/надежд. Но и в этом случае, если присмотреться к оценкам этих частей, массовый перекос в сторону «плохо» именно в силу систематичности указвыает на ту же тенденциозность, завышенность ожиданий и неготовность принимать данное. Если попытаться мерять «хорошо»-«плохо» исключительно гедонистически, то результат, видимо, вполне может быть и отрицательным (обучение-привыкание не абсолютно, предобученность и физиологические ограничения оно поменять не может), но если при отрицательном результате человек продолжает жить, значит, тут действует какое-то смыслополагание сверх гедонистического, начиная от, например, культурно-религиозного запрета на суицид, и (не) заканчивая неясными и неформулируемыми высшими надеждами... — да, не заканчивая ничем. И если надежда создает мотивацию и в конечном итоге движет человека жить, то глобальный баланс «счастливости» тем самым все-таки оказывается положительным (опять же, абсолютные значения имеют смысл только локально-сравнительно, но не глобально), хотя человек об этом может просто не думать и не знать, и, например, продолжать ретранслировать неудовлетсоренность сам на себя, считая себя несчастливым, и, может быть, находя в этом какую-то паразитическую локальную полезность/упоение, осознанно или неосознанно. Псиохология депрессивных состояний и психотерапевтические руководства (например, когнитивно-поведенические) полны описаниями этого феномена, как и способов его преодоления. Строго гедонистический подход несостоятелен именно в том, что ограничен локальным целеполаганием, тогда как конечное глобальное смыслополагание, движущее человека, потому и нельзя отрефлексировать, что оно скрывается в глубине психики и вообще лежит, видимо, «на другом системном уровне», вне локального индивида — будь то «род» и потомство, «эгоистические» гены с мемами, общество/популяция в целом, безграничное будущее развитие, в которое каждый вольно и невольно добавляет свой личный (потенциально бессмертный в своих последствиях) вклад, или религиозные сущности, или что-то еще. Впрочем, весь этот вопрос об истоках мотивации (и, заодно, переживании смысла жизни) — тема для отдельного большого обсуждения...)

Будучи написанной, мысль о том, что вечно «не вполне» хорошая реальность — это лучшее и осмысленнейшее из возможного —  выглядит банально. Надо попробовать восполнить пробел и как-то попытаться выразиться в образах, описать и передать такое счастье-в-середине-жизни, счастье как умонастроение (или, точнее, некий общий модус вивенди), неотделимое и неотчуждаемое от человека, а не как благоприятную ситуацию. Посреди сложной и неокончательной, но не бессмысленной реальности, вот в этом сумраке на улице, что сейчас за окном среди дня — в нем тоже есть драма и смысл (это особенно было бы заметно, если б этот сумрак был описан в книге; остается вот только окружить этот образ подходящей книгой..). Вряд ли получится, но имеет смысл пытаться.

(
Да, вдогонку. Ну пусть человека постигла какая-то мысль. Но действительно ли она может поменять мироощущение и сделать его счастливее?
На многих примерах хорошо видно, как идеи и мировоззрения сами по себе бессильны заполнить душевный вакуум или нарушить душевную полноту, как они.. — не то чтоб вторичны по отношению к ней, но — выступают формой ее выражения, рефлексируют ее. Но из чего же состоит эта «она», эта середина души, и как она меняется? Как я понимаю, все это — сжатый и немедленно готовый к актуализации опыт — опыт всего — ощущения ощущений, думанья дум, чувствования всех чувств, поведения импульсивнго или обдуманного, опыт всего, что только может происходить и повторяться в человеке. Этот опыт мгновенно доступен для формирования нового опыта, и, грубо говоря, в выборе каждого варианта при формировании нового опыта старый опыт участвует тем сильнее, чем более он похож на текущую ситуацию нового опыта, и чем более полезным он был сочтен в момент возникновения или предыдущих актуализаций (одно это, кстати, отлично объясняет множество феноменов, связанных с памятью и ее «ассоциативным» характером, запоминанием, памятью на действия и формированием навыков путем посторения опыта, вспоминанием, в том числе компульствным/навязчивым, и влияния на все это эмоционального возбуждения в момент приобретения опыта). И вот, толща такого опыта — и есть, грубо говоря, то, что, в сочетании в внешним миром, формирует новый опыт (в том числе внешнее поведение), т е постоянно достравает, детализирует и тем самым модифицирует само себя.
Кстати, на волне популярности нон-фикшн-литературы про нейромедиаторы с гормонами может, наверно, показаться, что сами эти химические факторы суть причины соответствующих им эмоционально-мотивационных состояний, но они — лишь один из атрибутов этих состояний со сложными и во многом непонятными механизмами как возникновения, так и влияния, т е дело по-прежнему не в дофамине с норадреналином, а в том, каким образом именно определенные синапсы, работающие с теми или иными медиаторами, связаны с определенной семантикой — т е это все тот же вопрос о нейронном кодировании/репрезентации семантики.

Глубинные душевные состояния и черты, в попытке выразить которые формулируются идеи и мировоззрения — это и не причины, и не исключительно следствия «химизма нервной системы», хотя они реализуются нервной системой в том числе и с участием этого химизма. И если их и можно как-то описать и определить, то это будет описание в терминах потребностей и надежд, раскрытие внутренней семантики, хотя такое описание и сталкивается с характерными трудностями и, видимо, в принципе не может быть исчерпывающим. Но, во всяком случае, идеи и убеждения, как и медиаторы с гормонами, не предопределяют душевное состояние и устойчивые свойства, душевную пустоту или полноту, эти свойства складывавется шаг за шагом, с каждым событием личного опыта, с участием всего этого. И для того, чтобы идея поразила в самое сердце и оставила по себе зримые последствия, и для того, чтобы прием препарата дал нечто большее, чем локальный иррациональный эффект, в этом опыте нажна некоторая подготовленная почва. Идеи и убеждения без этой почвы бессильны и мертвы, но они способны опосредовать и менять ее проявления, и тем самым формировать новый опыт и менять эту почву.

Пусть в этой почве, в этой уходящей во мрак толще опыта, есть некоторый определенный регулярно актуализируемый, или когда-то бывший таким (т е характерный для человека сейчас или в прошлом) опыт (например, опыт определенного рода счастья). Он может быть актуализирован и дополнен, а идеи и убеждения (опыт другого рода, более специальный, ситуационно связанный или не связанный с этим переживанием) могут этому способствовать, препятствовать или быть модифицированными сообразно с ним. Но сами они этот опыт не создадут.
)

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded