hugan

Category:

еще о соотношении страха и надежды

напишу тут нечто в тяжелом жанре умозрительных спекуляций (с самоповторами, банальностями и прочим: карантин с одной стороны как бы располагает ко всяким построениям и осмыслениям, но одновременно делает их жутко вязкими, с тенденцией сложными путями вести к тривиальным выводам). И все же попробую: обширное отступление в попытках сформулировать, почему я не сильно боюсь «цифрового Гулага» (хотя вот атомной бомбы бояться не перестал (ну и ничего из этого не полюбил, разумеется)).

Ну, прежде всего, есть стандартная устойчивая иллюзия «мир катится в пропасть», ее обычно объясняют тем, что все тревожное автоматически привлекает внимание в первую очередь: негативная мотивация локальна, устроена проще, работает быстрее, обеспечивает самосохранение и исключительно полезна именно в этом качестве (отдернуть руку от горячего, добыть еду, fight or flight и прочее о поддержании гомеостаза).

Есть еще один аспект. Иллюзия падения в пропасть динамических систем — это не совсем иллюзия, они на самом деле перманентно падают, как движущийся велосипедист или спутник на орбите, но именно это обеспечивает их устойчивость. ((это не метафора: как известно, космический корабль на орбите буквально постоянно падает на Землю, но из-за своей горизонтальной скорости постоянно промахивается, «залетает за» Землю и продолжает падать на нее уже из этого нового положения: такое непрерывное падение и промахивание и есть орбитальный полет. Кстати, поэтому и невесомость субъективно переживается не как парение в пространстве, а именно как бесконечное падение, как если бы пол в лифте ушел из-под ног)).

Любая культурная форма в ходе любой трансформации так или иначе «размывается» по сравнению с исходным состоянием, на смену известному старому идет неизвестное и поэтому невидимое новое, поэтому в каждый момент выремени изменение выглядит прежде всего как разрушение. Отклонение от знакомой «нормы» — процесс всегда очевидный, создание нового оптимума принципиально невидимо в старых терминах и является лишь предметом надежды.  

Но противоречие «стабильность/безопасность — свобода/развитие», определяющее склоннсть человека к надежде — это лишь частный случаей противоречия между локальным и глобальным, о котором я рассуждал в предыдущем посте. Способность преодолевать локальность и выходить за пределы себя  — проявляется и как способность к развитию и интеграции внутри и вовне, и как то самое базовое доверие — склонность скорее вкладывать силы в кооперацию с внешним миром, чем обесценивать надежду на нее из страха разочарования.

Эта обобщенная готовность к нелокальности/интеграции/кооперативности — довольно иррациональная штука, коренящаяся, вилимо, в базовом эмоционально-мотивационном опыте человека. И она не сводится ни к широте обзора, осведомленности или «уму», дающему возмодность «не надеяться, но ясно видеть», ни, наоборот, к какой-то «общей склонности к слепой надежде» или «оптимизму». Этот «нелокальный/кооперативный/надеющийся»... ээ.. тип? профиль? (ну, некий грубый агрегат) определяется не отдельно взятой склоностью к надежде и не фактической когнитивной прогностической силой (которая заменяет надежду знанием), а нелокальностью самого предмета надежды, желанием нелокального. В этом случае нелокальная область может не быть обозрима когнитивно, оставляя место иррациональности надежды, и надежда может не иметь какой-то выдающейся силы, важно только то, что эта надежда не формулируется в локальных терминах. «Локальный/недоверчивый» же профиль («стреляный воробей»?) скептичен именно к нелокальности (нет базового эмоционального опыта успешной нелокальности?), и отсюда все его характерные проявления, меняющиеся в зависимости от того, какая именно нелокальность становится предметом скепсиса: от «цинизма» или «мизантропии» разных оттенков (скепсисы в отношении альтруизма, способности людей к кооперации и пр.) до диффузного, но устойчоивого глобального пессимизма (некий общий скепсис относительно глобальных надежд). «Недоверчивый» профиль легко может быть оптимистичным (в отношении чего-то локального): именно поэтому, например надуваются «финансовые пузыри» (если я правильно понимаю эту чуждую для меня область): экономические агенты действуют из локально обусловленного оптимизма «в счет будущего всеобщего роста»: не имея возможности видеть общей картины, но предполагая, что в все станут богаче и возвращать любые долги будет легчею В итоге в своих надеждах они обгоняют фактический рост, и, как только это обнаруживается, оптимизм массово исчезает, и «пузырь лопается». При этом, один из любимых дискурсов «недоверчивого» профиля — критика «надеющегося» профиля как «наивного» и «излишнего оптимистичного», в которой нелокальность целеполагания как раз ошибочно принимается за оптимизм, и в качестве естественной расплаты за наивный оптимизм упоминается угроза «лопанья пузыря» (популярные страшилки про неминуемый и близкий крах мировой (или американской) финансовой системы). Это характерная ошибка: в споре с «надеющимися» «недоверчивые» часто критикуют как раз не черты «надеющихся», а спроецированные на них собственные черты в каком-нибудь противоположом модусе (грубый, но наглядный пример — советская и нынешняя российская госпропаганда. Другой пример — двойственное отношение к практикам вроде «позитивного мышления»: легко перепутать безосновательный принудительный оптимизм (тот самый, что ведет к надуванию пузырей, не только финансовый, но и идейных) с тем самым базовым доверием — фундаментальной готовностью вкладывать силы в какое-либо нелокальное дело, исходя из благоприятного прогноза, но не полагаясь не него).

Итак, дело и не в оптимизме или пессимизме как таковых, и не в широте обзора ситуации, а в широте целеполагания (не обязательно осознанного!! но для неосознанного широкого целеполагания, похоже, как раз критична способность надеяться и вкладываться в что-то внешнее). Правда, надо отметить, что опыты плановой экономики, как раз делавшие ставку на нелокальность, все провалились, но, похоже, от локальных целеполаганий они свободны не были. Тем не менее, «во всех случаях топить за нелокальность», очевидно, было бы слишком просто, особенно в ущерб локальности. Похоже, цикличность и кризисность развития оказывается способом реализации диалога, связывающего локальные импульсы в глобальный процесс, способом связи между системными уровнями (циклы похожи на рысканье из-за задержки обратной связи в ходе этого диалога; вспомним опять динамические системы вроде езды на велосипеде: ехать по строгой прямой невозможно, рысканье необходимо для поддержания устойчивости: слабое утешение для разорившихся в кризис, но похоже на правду). Может быть, замена этого спонтанного диалога на некий рациональный, сняла ыб экономическую цикличность, переведя ее, например, в форму кризисов развития идей (впрочем, это уже слишком произвольный полет фантазии).

Схема развития как «восхождения от локального к глобальному» была бы подозрительно простой картиной с почти манихейскими добром и злом: локальность — «плохо», неокальность — «хорошо». Локальность — это не плохо, это лишь необходимо, но недостаточно. Глобальное без нее невозможно. Преодолевать локальность и выходить за пределы себя — это прекрасно, но этого нельзя требовать и закладывать в норму, это не модет произойти под действием принуждающего локального мотива. Акцентировать и преувеличивать конфликт глобкального и локального (альтруизм против эгоизма, делу время потехе час, воспроизводвство против самосохранения, и пр и пр)  — значит искуственно противопоставлять другу другу различные уровни единой системы. Локальное прежде всего входит в глобальное как элемент, а не противостоит ему как враг и эгоистический паразит. Именно эта ошибка привела к краху «левых» и плановых проектов: локальность в них подлежала искоренению, а не встраиванию, но ее искоренение означало уничтожение фундамента, на который нелокальное только и может опираться. Поэтому «левизна» в смысле акцента нелокального, и «правизна» в смысле индивидуализма — выглядят ложными альтарнативами: и то и другое — о нарушении межуровневого диалога. Мне представляется, что в своих новейших реализациях и «левый» и «правый/индивидуалистский» дискурсы сходятся до совпадения — именно в том, что акценты смещаются с борьбы на сотрудничество системных уровней, на обеспечение взаимодействия между ними, диалога, в частности — представленности глобального в локальном, то есть той самой диалогичности/осознанности (которая, кстати, как раз и обнаруживается в картнах ценностей новых поколений). Схему «восхождение от локального к глобальному» я бы исправил на схему взаимного встраивания уровней: с одной стороны — рефлексии глобального локальными средствами, и, с другой стороны, глобальной оптимизацией локальных импульсов. Тут нет ничего нового: личная осознанность плюс оптимизация по индивидуальному комфорту. Иными словами, «общество потребления» в сочетании с высокой нормой ответственности-осознанности-эмпатии-диалогичности —  которое мы, содственно, и наблюдаем как мейнстрим. 

Поэтому усметривать в этом мейнстриме какие-то кризисные и катастрофические черты мне кажется делом тенденциозным: как я пытался показать выше, «размывание» существующего всегда заметно, а вот возникающее новое в его полноте новое обозреть трудно, его видно только постфактум. Поэтому при малешей личной тенденции увидеть в чем угодно предвестники кризиса или краха очень легко. В истории были, конечно, кризисы вроде заката античности, Великой депрессии и Карибского, но, оглядываясь назад, мы в целом видим, что подтвеерждается сокрее гипотеза о прогрессе как довольно устоячивой самооптимизации культуры.

Наконец, пару слов про предполагаемый Цифровой Гулаг на выходе из карантина: ужасы будущего тоталитаризма меня (пока?) не очень пугают: тоталитаризм имеют смысл только внутри (устаревающих) представлений о торжествующей локальности всех и вся, «борьбе за власть», «контроль», «ресурсы» и прочее. (борьба за ресурсы — по-моему довольно бессмысленная конструкция в условиях, когда человек является в большей степени источником ресурсов, чем их потребителем; если бы было верно иное, нормой жизни считалось бы падение экономики, а не ее рост; все «борются» за аудиторию, нужность, качество, продажи, лайки, имидж, репутацию и признание, а не за то, чтоб посильнй напугать окружающих своим «могуществом» и «отжать» у них что-нибудь ценное). Разумеется, в короткой перспективе и в китайских (и, увы, российских) антидемократических условиях какие-то их описываемых цифровых и политических ужасов реальны. Режим, выстроенный на контроле, может оказаться более или менее локально устойчивым, но размывание его ценностной базы — в конечном итоге все равно вопрос времени. Согласие людей на такой режим —  это не вопрос технологий, видеонаблюдения или Социального Кредита. Это прежде всего вопрос воспитания или, по крайней мере, пропаганды. Листовки, газеты и учебники истории с этим вполне справляются без особых технических средств контроля, другое дело, что все эти вещи не только формируют атмосферу в обществе, но и зависят от нее как ее проявления. А атмосфера не может целиком подчиняться центральному тоталитарному управлению, это нелокальная штука, которую никакой управляющий просто не сможет обозреть. Дрессировка же через Социальный Кредит — слишком очевидно локальная стимуляция, глобальным уровням она не может ничего противопоставить в принципе, даже если реализуется в каждой локально точке (впрочем, и им сложно потеснить ее в ее локальности; но, к счастью, в каждой локальной точке, помимо собственно локального, представлено и более общее, неуловимо присутствует что-то еще, и в этом все дело).

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded