hugan

Categories:

почему архаика

Встречая какой-нибудь домострой, жесткие правила, требующие некритического выполнения, или иерархизированные отношения, предполагающие господство-подчинение, я обнаруживаю у себя в голове емкое слово «архаика» и образы тотемических культов, жестоких инициаций, авторитета по старшинству, Повелителя мух и пр и пр. Хорошо бы поформулировать, что эта «архаика» такое по существу, какие явления она объединяет, и на основе каких черт.

Первое, что приходит в голову: (1) развитие культуры — это усложнение схем регулирования и саморегуляции. На смену фиксированным ролевым предписаниям, применять которые когнитивно проще, приходит гибкое принятие решений, имеющее куда большую когнитивную сложность. Такой переход от простых и некритически выполняемых общих правил к сложным индивидуальным актам принятия решений происходит не только в истории культуры, но и в индивидуальном взрослении: архаика в этом смысле тождественна инфантильности, то есть миру зависимости от старших и некритического отношения к ним. По мере прироста способностей и «могущества» (как в ходе личного взросления, так и в истории культурного прогресса), ошибки перестают угрожать выживанию, в конфликте «свобода — безопасность» при фиксированном уровне безопасности наблюдается прирост допустимой свободы, и наоборот.

Другой, и как будто бы не связанный с описанным выше, аспект архаики (2) — неопределенность так называемых личных границ — области мира, признанной сферой монопольного персонального контроля (ответственности). В «архаичных» культурах (и областях культур) сплошь и рядом предполагается и требуется дарение, гостеприимство, щедрость (и разного рода умильная превентивная взаимная доброта), причем эти институты/черты часто соседствуют с жестокостью и культурно санкционированным насилием — и как будто бы призванны его искупить или предупредить. И в этом аспекте опять заметно совпадение архаики и инфантильности: взросление можно рассматривать как процесс сепарации — обретения личной автономии от старших, безопасный и постепенный выход из их области контроля, разграничение ответственности и установление границы собственной автономии. Архаическа и инфантильная черта — неопределенность этой границы, возможность вторжения субъектов в область контроля друг друга, доходящая до их неразличимости, как неразличимы области контроля матери и младенца (младенец ли контролирует мать, мать ли контролирует младенца — эти формулировки семантически неразличимы: и совпадающие, и конфликтующие интересы (задачи) инвариантны относительно локалтзации «в матери» и «в младенце», и, собственно, вся последующая история индивидуального развития есть история нарастания различий в локализации задач — при, разумеется, сохранения общих задач, прежде всего — общей задачи вот этой самой сепарации, отделения друг от друга. Общая задача отделения — звучит несколько парадоксально, но в это стоит вдуматься: главное, что объединяет родителей и детей — общий интерес их автономизации друг от друга; эту общую задачу можно бы назвать экзистенциальной — и для родителей, и для детей).

Итак, неопределенность сфер ответственности и/или включение свободы одного в свободу другого (2) — подчиненность, неавтономность — инфантильная и архаическая черта. Легко заметить, что она является прямым следствием аспекта (1): она мотивирована слабостью когнитивных возможностей автономного принятия решений. Пока и поскольку младенец, ребенок, подросток беспомощен, он находится внутри области контроля/ответствености старшего. Аналогично, в той мере, в какой взрослые люди не считают себя и друг друга способными к эффективной и согласованной само- и взаиморегуляции, они находятся в подчинении у культурной нормы, религиозного сакрализованного предписания, обычая, порядка (недоступного пересмотру по договоренности), требуют друг от друга следования правилам и осуждают попытки их пересмотра как угрожающие этому регуляторному механизму. В этом некритическое подчинение ролевой норме сродни некритическому подчинению «старшим», в обоих случаях персональная ответственность переносится с индивида «вверх» — на более или менее конкретных «старших» или культуру в целом как обобщенного «старшего» («Бегство от свободы» с одновременным присоединением к предполагаемому «могуществу» старших).

Объединяя таким образом (1) и (2), мы видим, что инфантильность и архаика имеют существенной чертой имено некритичность, недоверие персональному принятию решений, требование при принятии решения считать что-то безусловным, «выносить за скобки», упрощать проблему за счет удаления из нее неудобных аспектов, а с ними терять и неизвестные культуре возможности ее разрешения. Разумеется, само по себе такое «вынесение за скобки» — лишь когнитивный акт анализа, который может быть вполне плодотворным. Проблема в том, что в архаическом сценарии выносимое исключается из дальнейшего анализа, табуируется. Культура некритически выполняемых правил — это культура табу. Когда при обдумывании проблемы какие-то мысли «не помещаются в голову одновременно», возникает сильный соблазн такой (архаической) редукции. А онтогенетически первый пример этого явления — то самое кляйнианское шизоидное игнорирование «неподходящего», «неудобного», «портящего картину» признака, в частности, отрицание «плохого» в «хорошем», изоляция признаков друг от друга не на основе частот и контекстов их появления, а на основе их личного мотивационно-полезностного значения (эгоцентризм по Пиаже). В истории культуры аналогичным образом упомянутые инициационные практики призваны были изолировать друг от друга частично конфликтующие ролевые сценарии (вместо того, чтобы искать решений конфликтов): «либо ты мальчик, либо же мущщчина» (у Фрейда — раз уж мы про тотемы и табу — в одном из вариантов это формулируется как инцестный конфликт «важнейшие отношения либо с ролителями, либо с супругом, по разным правилам», что, впрочем, лишь один из частных конфликтов детской и взрослой ролей). Нынешние табу и монополизирующие предписания (то есть те, критический пересмотр который не кажется (или только-только начинает казаться!) людям посильным и который поэтому «выносятся за скобки» как неизменная данность), впрочем, в целом функционируют так же (моногамия и «культура ревности» против различных форм полиамории, персональная ответственность за детей против (фактически нарастающего!) обобществления воспитания, всевозможные институты идентичности — от гендерной до национальной — впрочем, все это отдельные сложные темы, требующие внимательного рассмотрения в деталях и определенной свободы от предвзятости, открывающей саму возможность извлечения и формулирования семантик).

Еще одна черта архаики (3) — жестокость вообще и в связи с культурной нормой (дура-лекс, побиение камнями, «если сделаешь исключение для одного — что скажешь другим»): если мы исключаем возможность индивидуальизации решений, мы вынуждены мириться с тем, что решения на основе общей нормы «всех под одну гребенку» будут сильно неоптимальны, что повышает уровень приемлемого страдания. Жестокость прямо связана с (1) и (2): чем грубее регулирование, тем менее оно оптимально, больше боли оно причиняет, и больший уровень страдания считается приемлемым. Это важная составляющая общей гуманизации: смягчение нравов относительно применения норм, как и размывание самих норм в пользу персонального разума и совести, способствует вниманию к частным случаям и эмпатии. Ситуационные обстоятельства перестают выноситься за скобки при применении нормы, как и критика нормы перестает быть табуирована при взгляде из конкретной ситуации. Связь жестокости с инфантильностью также очевидна и известна как детская жестокость.

Наконец, архаике часто сопутствует иерархичность, домининование и групповая идентичность типа «свой — чужой» (войско, криминалитет, иерархические социальные стратегии животных) (4). Это не что иное, как сочетание сочетание (1), (2) и (3): некритического отношения к старшим  и когнитивного упрощения, взаимной зависимости, делающей индивидуальную свободу немыслимой, и жестокости (в данном случае — низкой цены индиуивидуального благополучия).

Получается, что архаика — это некая социальная «незрелость» регулирования, появление простого управляющего контура на том месте, где мыслим более сложный, причекм этот простой контур одновременно выглядит некоторым образом «детским», инфантильным.
При этом мне бы хотелось дистанцироваться от аналогий с «законом Геккеля» и особенно от сомнительной идеи переносить индивидуальное взросление на культурный прогресс. Дело в том, что сценарий индивидуального взросления — это тот самый элемент, развитие которого представляет собой культурный прогресс (подобно тому, как в биологии предеметом эволюции является онтогенез, сценарий развертывания генотипа в некоторой среде, в рамках которого генотип только и имеет смысл). Объект и результат развития культуры — история взросления, поэтому культуру нельзя представить как аналогию сценария (мифа?) взросления, взятого в какой-то произвольной точке культуры. Поэтому попытки объявить какую-то эпоху зрелой, или подростково-незрелой, или старостью и закатом кажутся мне всегда надуманными и недодуманными: это было бы слишком просто.
Архаика, обновляясь детством каждого нового поколения, тянется через всю историю, и, сообтветственно, обновляется и сохраняет актуальность опыт преодоления архаики разной глубины, по всей толще от древнейших табу до, скажем, «викторианской нравственности» или полового/расового доминирования. Ее постоянное повторение гарантирует культуре иммунитет против архаических стратегий поведения, способность иметь с ними дело, не бояться их и быть с ними в контакте.



[Upd Фрэнк мне пишет, категории: общество, дети. Ну да, общество — дети, происходит бесконечная история взросления, причем все более эволюционного, без «инициационного отречения», разрыва связи с детством]

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded