Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

почему "мир безусловно хорош": "ошибка выжившего" как функциональная правда

Зафиксирую и одновременно поделюсь. Вот никогда не любил афоризмов и цитат, и не считал возможным извлечь из них какую-то пользу, но вдруг случилось попадание.

Привлеченный темой и предисловием, читаю сборник рассказов русских современных писателей про счастье: ищу, вдруг кто-то покажет картину счастья как такового, без всяких «но», «обратных сторон», контрастов,  больничных коридоров и экстремальной близости к страданию и смерти — счастья не как пограничного переживания или идеализированного полусакрального концепта, а как некоторого устойчивого и плодотворного состояния. Или проблематизирует саму возможность такого счастья.

И вот, (сборник «Счастье-то какое»,) рассказ «Ида и вуэльта» Анны Матвеевой: юг Испании, но без летней жары, красивые городки вдоль горной дороги над побережьем (кипарисы, ресторанчик, терраса с видом на море), образованные люди, исполненные достоинства и такта, и одна из них, перебравшаяся на юг английская долгожительница, говорит:
«Поверь в то, что нет никакого счастья. И сама не заметишь, как тут же станешь счастливой».

И тут я понимаю, что это, при всей парадоксальности и афористичности, и даже при том, что где-то я такое уже, кажется, слышал, — это помогает лично мне. Позволяет незаметно перескочить через переживание потери, не особо актуализируя его, и, оказавшись (хотя бы и на мгновение) чудесным образом по ту сторону, увидеть и запомнить, как имманентно счастлива любая, наверно, жизнь (счастлива в том числе в своей сложности, непонятности и неожиданности, в вечном несоответтствии ожиданиям!), и как эту счастливую по своей природе жизнь отравляет простая романтико-перфекционистская привычка обесценивать все то, что «не вполне», забывая, что ничто никогда и не может и не должно быть вполне (и, это, как говорится, только к счастью: только это и делает жизнь живой и наделяет ее смыслом и надеждой: всякое «вполне», будь оно возможно, было бы конечной точкой, безвыходным тупиком). И именно находиться в середине движущенося ряда — единственно возможное счастье. С этого слова надо как-то снять несвойственному всему реальному абсолютность и окончательность; финальность убивает.

Collapse )

бессвязно

все-таки буду сюда дублировать некотороые собственные комменты: может получиться какое-нибудь неочевидное обсуждение.
пока читал вот тут статью про рыцарей на белом коне, сообразил, что именно в детстве огоражвивало меня от идентификации с героями, вообще героизации/романтизации, по крайней мере, нащупал один из факторов: была такая ужасная максималистская (советская, видимо, по происхождению) установка на долженствование самопожертвования и "готовность к подвигу": "а ты лично смог бы?" (ну, в примеры обычно приводятся партизаны на допросе, мальчиш-кибальчиш и пр и пр). И поскольку ответ был неопределен и непроверяем, и в особенности потому, что проверять совсем не хотелось (а без такой проверки личное достоинство так или иначе оставалось в какой-то степени под сомнением) - я невольно тематики геройства избегал.

Интересно то, что эта явно разрушительная и манипулятивная установка, стимулирующая чувство вечно неоплатного долга и "самурайской" рыцарственной безусловной готовности к личной жертве, дала (по крайней мере в моем случае) неожиданный побочный эффект: изоляцию от архаики и архетипов, ускоренный переход от (более или менее архаических) ролевых стереотипоы в негероическую, более живую, реалистичную и сложную область эмпатии и гибкости, как в Улиссе Джойса.

Collapse )

соображения о недавно прочитанном

Ночью прочитал «Рамку» Ксении Букши и хочу поделиться некоторыми впечателниями и мыслями. [далее пишу в режиме едва структурированного потока сознания [лучше ли сумбурно, чем никак?]]

Collapse )

назову условно Ракеты (1 из 3)

Не так давно (ого, оказывается, два года назад!) мне захотелось написать некий текст, где двое людей идут в лес, теряются там и пускают ракеты, и я спонтанно начал все это дело писать и выкладывать по кускам, а потом как-то перестал. Я так отчетливо видел эту картинку, и она была полна для меня такого странного и волнующего смысла, что мне захотелось ее как-то зафиксировать.

Теперь я наконец приложил к этому тексту немного труда: дописал, переписал, собрал из кусков, довел до какого-то ума, и хочу попробовать выложить то, что у меня получилось.

Удалось ли мне поделиться своими странными впечатлениями — не знаю, и мне важно это знать. Поэтому, уважаемые френды, если у вас возникают чувства, соображения и критика (или, вдруг, целая рецензия :)), пожалуйста, пишите в комменты.

И еще вот какая проблема. Я ничего не понимаю в литературных делах и прибегаю к "художественной" непрямой речи без особой претензии на художественность, как к средству выражения некоторых важных для меня смыслов. Если у вас есть идея, куда можно было бы выложить подобный текст так, чтобы его нашли и прочитали те, кому он может быть интересен, пожалуйста, посоветуйте.

Итак,
(осторожно, под катом ~27000 символов с пробелами, это примерно треть, остальное выкладываю следующими постами)
(да, еще технический момент: там в тексте есть выделения курсивом, и они довольно смыслообразующи, но если читать в ленте, они почему-то не отображаются. Если читать на странице записи, курсив отображается нормально, но общее форматирование все-таки какое-то кривое.
Поэтому лучше всего вот на этом Гугл-драйве читать весь текст сразу: открыть документ онлайн или скачать epub, fb2, odt, docx)

Collapse )

досимволически и протосимволически

В следующий раз как зайдет речь, надо "список литературы" выносить в самое начало. Collapse )

А вообще - чего меня, собственно, пробило: посмотрел в Ютубе программу Паолы Волковой про Малевича. (Волкову открыл для себя недавно благодара циклу "Мост над бездной" на ТВ КУльтура).

И будто бы вспомнил, что ведь не обязательно настолько сильно стремиться говорить человеческим языком, чтобы ничего лично важного сказать не удавалось и чтобы приходилось молчать.
ВОт я где-то выше писал про шизоидное до-предметное, до-символическое, признаковое восприятие. Цвет как таковой, форма как таковая, задействование очень базовых и эволюционно древних вещей, тех, из-за которых, опять же, красный (фрукты, огонь, кровь, заря перед бурей) мы воспринимаем как красный, синий (небо, вода) как синий и далее по концепции Люшера. В основе "эмоциональной окраски" цвета, очевидно, лежат устойчивые, повторяющиеся связи между цветом и потребностным значением предмета, свойства визуальной среды, в которой формировались наши предки. То же касается формы, ориентаций, расстояний: здесь действуют базовые "эмоционально окрашивающие" влияния очень базового опыта, в контексте которого каждая линия "поет свою песню", и эта песня может быть полна драмы и смысла. Поскольку все это - очень низкий, очень базовый уровень восприятия, вернуться на этот уровень по нескольким причинам сложно, и тех, кому это удается, часто не понимают. Среди причин - во-первых, психологическое сопротивление, связанное с тем, что "признаковое" (младенческое, шизоидное в смысле Кляйн) восприятие предшествует "шизоидно->депрессивному" переходу к синтетически-объектному восприятию, а этот переход травматичен, драматичен, как всякое рождение: именно в нем из конгломерата не связанный реакаций рождается целостное отношение, первое системное проявление ребенка как личности, как субъекта восприятия и отношения. (Повторюсь: драматизм этого перехода, в частности, в том, что ребенку необходимо выдержать тот факт, что в мире потребностно "хорошие" и потребностно "плохие" события всегда связаны и не могут быть полностью разделены на манер Страшного Суда) - т. е. ребенку необходимо расстаться с надеждой найти во внешнем мире нечто идеально соответствующее своим потребностям, идеально защищающее от страдания, идеально заботящееся, абсолютно хорошее и надежное, иллюзию чего давала шизоидная позиция, обслуживавшая раздельность "хорошего" и "плохого" опыта; расстаться и оплакать это расставание, пережить "депрессивную позицию" по Кляйн).
Так вот, чтобы абстрагироваться от объектов и вернуться к восприятию на уровне признаков, надо иметь дело с этой неосознаваемой, как все младенческое, драмой.
И, вторая причина, абстрагироваться от объектного восриятия, вовторить объектное восприятие новым, не проторенным путем - когнитивно сложно. Опыт синтеза объектов из примитивов привычен, автоматизирован.и, по сути, компульсивен.

Поэтому обычно не приходит в голову, что тот же "Черный квадрат" - это не элементарно просто, что это не "очень мало информации", что тут есть сложность другого, низшего рода, уровня зрительных примитивов, форм, цвета, и уровня базовых категорий физического моторного опыта, связанного с этими примитивами (в самом деле, прямой угол и "четырехсторонний" стиль восприятия плоскости - вперед-назад, вправо-влево - две ортогональнае оси, и факт ортогональности плоскости земли и силы тяжести - все это на базовом уровне входит в наш сенсомоторный опыт, но это не элементарно и требует осмысления и рефлексии, дающей возможность с этим оытом взаимодействовать, учитывать его более осознанно, в т.ч. и в практическом плане - тот же дизайн, эргоноика, психогигиена и пр. и пр.)

Но я другое хотел сказать. То, что некоторым людям удается говорить и понимать на дообъектном/досимволическом или раннеобъектном/протосимволическом языке - для меня лично утешительно. Прежде всего потому, что это дает и мне надежду когда-нибудь сказать и быть понятым. И еще потому, что, как мне кажется, именно на этом труднодоступном уровне заложен мощный конфликтогенный (а значит, и творческий) потенциал, постоянно и сильно сказывающийся в обычной практической жизни - и как дезадаптирующий-патогенный-разрушительный, и как эвристический-творческий-создающий_новизну..

Меня сильно интересует этот уровень. ПОэтому я повторяюсь и все время кружу вокруг чего-то.

О земной любви к земле, материальной любви к материалу

Жена решила научиться писать акварелью, но не так, как этого мог бы
захотеть я - чтоб что-то выразить, чтоб заложить туда некую силу, некое чувство,
а скорее из некоторой любви к материалу. Отлично это понимаю: кажется: как можно не
любить сами чистые осенние цветовые кляксы, саму прозрачность, саму темную синь
на пожелтевшем, уютном листе. Есть, например, детская книжкакнижка о Ежике Козлова с классными акварельными иллюстраиями, Детская литератра, 1978, илл. С. Острова книжка о Ежике Козлова с классными акварельными иллюстраиями, Детская литератра, 1978, илл. С. Острова; ее читают
ребенку, он видит картинки - !!еще почти абстрактно от того, что на них имелось
в виду изобразить! - и, по-моему, для зарождения "любви к материалу" этого
вполне достаточно. Особенно там, где и художник сам помнит (и сообщает
иллюстрации) эту абстрактную, досимвольную силу краски, "собственную" силу формы
и соотношений яркости и цвета, их собственную МУЗЫКУ.

Считается, да я и сам так считал, что, как форма скульптуры ценнее ее
мрамора, так и всякий материал - это в первую очередь средство передачи
содержания, и он ценен прежде всего в этом качестве; ценность информации, (т. е.
"того как" организован материал) выше ценности носителя.

С некоторых пор мне так казаться перестает.

Иногда, читая новые стихи, сначала я долго ничего не могу понять. Я
останавливаюсь, перечитываю; со второго или третьего захода, когда размер, ритм,
отдельные образы уже знакомы, что-то начинает проявляться. Нужно оно мне или
нет, я все еще не пойму и продолжаю читать скорее в надежде, чем из интереса. И
бывает так, что в какой-то момент то слова сами по себе, еще до того, как я
вообще увидел "то как" они организованы - слова сами по себе что-то во мне
производят, поднимают странные картины, до которых без них я бы вряд ли добрался
- забытые, сновидные и очень важные. Текст озаглавлен "Август". Но еще
нисколько не поняв автора, я вдруг вспоминаю или вижу: начало осени, темный
густой вечер, желтые огни детского садика за ветвями, ровный свет в его больших,
просторных окнах, мне четыре-пять лет.. - и я вспоминаю, да был такой вечер, или
похожий, и так бывает именно в августе, и образ полон важного детского
труднопонимаемого смысла, и он - ссылка на целый пласт переживаний, о котором
забыто даже не содержание, а сам способ чувствования.

И вот: я еще не успел понять, о чем речь и "нравится" ли мне произведение, а
уже извлек из него нечто о себе важное. И я продролжаю читать уже не только как
чью-то реплику, сообщение, в котором естественно искать смысла, сколько в
поисках таких неожиданных ключей к собственному внутреннем миру.

Может быть, я несколько преувеличиваю. Ясно, что любое исксство действует
иррационально. Но читатель обычно по крайней мере замечает, как это
иррациональное действие происходит, и может рефлексировать свое отношение к
происходящему. Большинство текстов все же трогают меня (скорее) тем, что
содержится в(?) них самих(??), чем тем, что они мне случайно(???) напомнили.

Возможно, именно так и только теперь до меня по-настоящему добралось старое
постмодернистское ощущение самостоятельности, непреднамеренности текста и его
относительной непринадлежности автору - ощущение, которому я привык
сопротивляться, как сопротивлялся бы столоверчению и медиумизму.

Произвел ли это автор композицией, целостным строем и развитием текста, или
отдельными образами, в производил ли что-то автор вообще, или даже случайные
слова могут иногда вызвать такой эффект - точно не знаю.
Скорее всего, истина посередине: все это происходит не как результат целостного авторского
плана, но, конечно, и не случайно. Параллельно с сознательной рефлексией
элементов стиха, его образов, периодов, цикличности, развития
- эти элементы сами собой, неосознанно, тоже приходит во взаимодействие
с опытом читателя - и получается этот самый эффект, порождается новое
содержание, которого не было в произведении, но которого в таком виде не было и
в читетале.


Во всяком случае, важно потрогать отдельные словосочетания и образы, даже
отдельные краски и слова. Хотя и считается, что краски и слова приобретают
значение только в сопоставлении, только друг относительно друга. (вот прямо из
френдленты: Букша: "Шел по
городу директор / он картины тихо трогал / настоящие картины / проявлялись
темнотой" или: "настоящие картины / наступающей зимы").

Материал, представляющий собой часть настоящей, не выдуманной реальности,
шероховатые засохшие мазки на холсте, звук виолончели из соседней комнаты
("Охранная грамота" + "и не вожу смычком черноголосым" + ...). Пятна краски,
земля, чернозем, органическая, организменная составляющая, то что в
психодинамической психологии называется анальным - самоцветы, ИЛИ, ЧТО ТО ЖЕ
САМОЕ, грязные пятна; следы красок, пачкающие чистый лист, лишние на чистом
листе, нужные на чистом листе, как сама жизнь. Чистое грязное (через "и", без
противоречия) как сама жизнь.

(
Я, похоже, имею в виду нечто близке к тому, как в: "Давай ронять слова /
как лес янтарь и цедру / рассеянно и щедро / едва едва.."
Т. е., да, "жизнь подробна", и сама по себе может и не более, но и никак не менее ценна ("ценна"), чем то общее, чем все то продолжение рода, развитие, и проч. ожидаемое будущее, ради которого она как будто бы только и востребована?
)?


Т. е. вырисовывается дихотомия, два разных способа ставитьакценты: на
содержании и на материале. Когда поступательное развитие "стоит на паузе" из-за
невозможности нащупать и высказать новое рациональное содержание (ситуаия
постмодернизма), начинает говорить сам материал: "удовольствие от текста", или,
может быть: скрытая "собственная мудрость" самого языка (и всего, что под
языком: культуры, физиологии) - всего того материала, из которого, для которого,
на котором делается текст, и без которого текст немыслим.

Наверно, не столько "стираются гендерные различия в творчестве", сколько
творчество в "пост-эпоху" становится "женским" по преимуществу. Там, где
мужчины-первопроходы в тупике (постмодернизм как "стояние в тупике" перед неким
прорывом?), женщины-хранительницы-живительницы - тем более важны. Действительно,
по-моему, даже и авторы-мужчины сильно тяготеют к юнговской "Аниме", к
низкоуровневому, базовому биологическому содержанию жизни:
особенно приходят
на ум: Грасс, Маркес, особенно Павич - с его биологичностью, психосоматичностью,
с его картиной истории Европы, если и не написанной чаем, то будто бы
попробованной на вкус: женские и мужские пятницы, травы, сны, тесто, замешанное
на слезах, карты Таро, солнечная и телесная Сербия (+ еще сюда же Кустурица?);
сам материал, из которого сделан текст, явно привлекает раньше и сильнее
развития событий.

Есть разные структурные уровни текста. Каждые два соседние
взаимодейтсвуют так, что нижнй используется как субстрат (например, слова), а
высший - как переданное средствами субстрата содержание (например, составленное
из слов словосочетание с его новым смыслом; а из них - образы, из их - поток,
периоды развития, сюжет или иная динамика, из нее - архитектура и гудящая
целостность произведения). Двигаясь по иерархии этих уровней вверх, мы приходим
к сложным "высоким" явлениям, отражающим преимущественно индивидуальность и
талант автора, построившего все это. Двигаясь вниз, во все более просто
материал, в траву - мы приходим к не менее сложным "глубоким" явлениям, общим
всем людям и ценным почти биологически. Тут говорит уже не столько автор,
сколько его естество: язык, культура, эволюция, воплощенные в нем. Тут место
"медиумизму" автора.

И тут теряется грань между "искусством" и прочей жизнью.

И тут выясняется, что искусство - это совершенно не что-то особенное, его
ценность - не самостоятельна а определяется ценностью несомой им жизни, и тем
выше, чем концентрированнее оно ею наполнено - независимо от использованных
средств: очень "сложных" или очень "простых".

Потому что это "сложное" и это "простое" - равно непонятны, равно
представляет собой биологическую, психологическую, нейро- и психофизиологическую
загадку....

Пятна краски, словарный шум, если они сделаны людьми - уже не совсем
случайны, это некая психологическая продукция. И даже если они пявились в
результате случайного процесса - смотрят-то на них люди, и видят в них
собственную психологическую продукцию - "проекции". Если нет ни автора, ни
произведения, искусство сидит в читателе. (Пастернак)

Но тут мне мешает продолжить некое представление о ценности авторства и
авторском достоинстве. Оно разбивает союз автора и читателя, отдает ведущую роль
автору, но и мстит ему за это, ставит вопрос о его "приемлемости",
"достоинстве". Куда бы его деть... Если бы можно было от этих нариссических
вещей освободиться, перестать авторов и произведения оценивать, а только их
читать (когда они нужны, и не читать, когда не нужны) - было бы, наверно,
здорово.. Тогда и авторам не пришлось бы оценивать себя и бояться отвергающих
оценок..

но это, наверно, и есть одна из черт того следующего шага, на который мы не
решаемся и перед которым остановились в предполагаемой "постмодернистский
паузе".


Но я еще и другое хотел сказать.
Но я другое хотел сказать
Есть любовь к земле: чистой грязной земле, матери, могиле,
родительнице жизни. Ей все равно, кто как чего оценивает.

Жить и "не видеть смысла"? Смысл обойдется без зрителей

Про(пере?)читал несколько поздних рассказов Чехова.  Люди теряют, забывают молодость, взаимно теряют надежду на любовь, а другие люди, очень похожие на них, стоят на грани чего-то хорошего, живут на этой грани. И ничто не правда и не неправда, и всем рассуждениям грош цена. И автор четко видит непреодолимую, ПОЧТИ безнадежную сложность жизни - и таки ЖИВЕТ И ЛЮБИТ, и это удержитвает - без отрывающего от реальности пафоса. Ключевое слово - ПОЧТИ?

Примерно понимаю, почему я к нему обратился: как к последней точке перед XX веком. Как к уже-не-Толстому, но и еще не символисту.

Он же лишен идеологии. Он (уже) ничего не знает, но и (еще) не строит ничего и на этом незнании.


Мне подумалось: вот я размышляю про "силу жизни", про объективно существующий смысл существования живого, про то, что спонтанного саморазвития не отнять у реальности, и мы - одно из его выражений. И что,  поэтому, смерть не страшна, она лишь шаг в развитии, и любовь - не меньшее самоотречение, чем смерть.

(И что даже если она будет преждевременной, это плохо, часть индивидуального содержания погибнет, но, к счастью, многое уже сделано, и многое дорогое мне сделано другими, и оно останется. "Доктор Живаго" уже написан, свет месяца в момент безвозвратной потери, свет рябины в низком слонце - этому содержанию уже ничего не грозит. Это несколько успокаивает.)

Вот я рассуждаю про все это, и я понимаю, что все эти мысли про объективно детерминированное развитие, придающее всему единую ценность и смысл - тоже "внутренняя идеология", тоже, в каком-то смысле догма. Или, по крайней мере, используется как догма. Толстой с Достоевским заимствовали такого рода опору из религии, они "знали, как надо" и утешались этим. В XX веке, после, в частности, "Будущего одной иллюзии" Фрейда, некритично принимать любые желаемые догматы стало сложнее, приходится искать опору с помощью науки, в объективных законах реальности.

А Чехову хватило силы жизни обойтись без опоры вообще. Опереться на саму жизнь, без более или менее искуственных интеллектуальных конструкций.

От этих расскзов у меня появилось сложное, трудно выразимое чувство, разом охватывающее и почти отчаяние, и почти счастье.  Как будто бы он говорит: да, ничего не ваыходит и не выйдет. И мы можем ничего не знать, и не ломать голову: есть ли надежда, или ее нет. И при этом жить - а значит, находить или чувствовать в жизни нечто ценное, осмысленное, и терпеть ради него все прочее. Счастье имеет терпкий вкус.

Тут есть некая драма негордого, неосознанного, почти слепого участия. Но не того, которое столь гордо воспето Толстым. Может и того же, но именно не воспетого, а показанного на практике. Основное для меня слово, сказанное Чеховым - это не слова, а сам факт его жизни и творчества - в контексте того, что он чувствовал и понимал все то, от чего иные защищаются идеологически или религиозно. Он просто показывает пример: да, я все это понимаю, и даже не стараюсь оценивать это как трудное, или плохое, и понимаю, как ограничены всякие оценки. И я могу с этим жить.

Как известно, самое драматичное - это интегрировать образ, принять единство "хорошего" и "плохого". Отделять "добро" от "зла" ребенок перестает уже на первом году жизни - и учится "просто жить с этим", принимать неидеальность, трудиться, терпеть и трудно любить прощенное. И это гораздо труднее, чем, как в романтизированных сказках, найти корень зла, пролезть к нему, как Фродо с кольцом, рискнуть, победить или погибнуть.

Вот даже у христиан, проповедовавших прощение и безусловную любовь, в конечном итоге, в загробном мире, "добро" торжествует и достигает идеальности, полностью очищалось от "зла", и последнее шизоидно отщеплялось в ад. Даже они оставляли себе эту, имхо, упрощающую, ограничиавающую, искуственную надежду.

И ведь гораздо труднее, сложнее, живее - принять то, что ИДЕАЛЬНОГО НЕ БУДЕТ, и упиваться тоской по нему - глупо и пошло, и всегда будет смесь, и это и есть жизнь, И ТАК ЭТО И НАДО. Ни к чему делать из любого ограниченного понимания "смысла жизни" щит для защиты от бессмысленности. Мы, кажется, понимаем, что смысл есть - и понимаем, что мы сами - его воплощение - и будет с нас. Ни к чему поднимать его на знамя.

Для меня - терпко и важно, и трудно, и утешительно понимать, что НЕ БУДЕТ ни кары, ни воздаяния, алчущие и жаждущие правды не утешатся (в каком-то смысле они изначально, УЖЕ утешились, только сами-то они этого не знают), и не узнают, и никто не придет и не скажет: вы были молодцы, вы продержались, вы сохранили верность чему-то хорошему.

И в самом деле, как просто и ограниченно бы это было, каким плоским, конечным, был бы тогда искомый смысл, если бы он был таким образом достижим. Но, к счастью, он существует только вдали, в пределе, ВСЕГДА недостижим, и поэтому он всегда будет тянуть нас куда-то, И ЭТОГО-ТО МНЕ И БЫЛО НАДО. Сама эта щемящая сложность - живительна, сама грусть по ней движет нас, и делает нас людьми.

" [смерть говорит человеку:]
...иди за мною
у меня во гробе тихо
белым саваном укрою
всех от мала до велика
не грусти, что будет яма,
что с тобой умрет наука
поле выпашется само
рожь поднимется без плуга
солнце в полдень будет жгучим,
плиже к вечеру прохладным,
ты же, опытом научен....
...

из берцовой из кости
будет деревце расти
будет деревце шуметь
про девицу песни петь
баю баюшки баю
баю деточку мою
ветер в поле улетел,
месяц в небе побелел
"
(Заболоцкий? цитата по памяти, не точна, найду - приведу полную)

Но стоит сказать рациональное слово, и снова возникает искуственное построение, и сказанное - уже тривиально. Это уже опять идеология. еще что-то новое, важное ускользнуло. Смысл, похоже, есть, и тут не софизм, а если выводы из синергетики (про самоорганизацию) и сомнительны, то только в силу плохой формализации исходного вопроса, в силу неясности самого понятия "смысл". Но его рациональное понимание или непонимание - ничего не меняет. он реализован в "силе жизни" - в ней пусть и действует. Жизнь переживет и наше непонимание, и понимание, и нашу бессловесность - как этап, как шаг на пути, нужный, хороший, но не необходимый, стоящий в ряду других.

СЛОВА - НИЧТО


колыбельная

тишина, только шумят листья за окном

темнота

нет и темноты




а главное - остается